Молчание пирамид

Вскинулся, побежал на дорогу, прыгнул в седло и домой скорее — не знак это, а наваждение! Память прошлого мучает, не дает покоя, вот и блазнится…

Только в ту ночь уснуть не мог, по избе ходил, по двору, улицей взад-вперед, потом снова в избу, везде подавляя желание немедля бежать в Горицкий бор.

— Что не спится тебе, Артемий? — жена из темноты позвала.

— Гумно топлю да стерегу, — не стал мыслей своих открывать. — Разгорелось жарко, кабы снопы не занялись…

Едва рассвело, взял топор, пошел стропила вытесывать для конского стойла, и тут-то его осенило: коль не наваждение это, не болезнь от тоски, а истинный знак Василисы, то кобыла-то жеребенка своего признает! Ведь она после того не жеребилась больше и еще долго ходила да искала свое дитя…

Подседлал он кобылу, вскочил и помчался в Горицкий бор.

— Пошли, родная… Сомнения меня берут, может, ты их разрешишь…

Пришли они к месту, и кобыла сразу же что-то почуяла, голову вскинула, зафыркала и ушами сторожко стрижет.

Артемий на сей раз духа не утратил и окликнул тихонько:

— Эй, паренечек?

Он беленькую головенку поднял, смотрит чистыми глазами, а сам подрагивает от холода.

— Ты что тут ищешь?

— Мамку потерял…

У Артемия сердце задрожало.

— А чей будешь-то?

— Не знаю…

— Как же мамку твою звали?

— Не помню я. Мамка она и есть мамка.

Артемий подошел к нему, присел, в глаза заглянул.

— Имя-то свое помнишь?

— Имя помню. Ящерем зовут…

Артемию бы обнять его, да постеснялся показать, как руки дрожат.

— Ты сынок мой, — сказал. — Вот уж пятый год вас ищу.

Ящерь отступил, глянул пытливо.

— На моего тятю не похож ты…

— А ты помнишь тятю?

— Не видал ни разу. Он на заработки ушел да и ходит где-то…

— Погоди, погоди… Что же говоришь, «не похож», коли не видал?

— Мамка сказала, тятя мой молодой был, красивый, и волосы черные. А ты белый весь, как старик.

— Это я поседел, сынок. От горя.

— Добро, пойдем домой. — Ящерь дал руку. — А то уж холодно по лесу ходить.