Молчание пирамид

В окне щелка оказалась — так пол-избы занесло!

Мать родная, да что же такое?

Огляделся вокруг, сел на крыльцо: ходят мимо люди, все узкоглазые: вербованные китайцы или азиаты, что ли. Хоть бы одно русское лицо!

— Ты чего это, дед, расселся тут? — спросил один такой молодой мужик с топором. — Это моя изба.

Артемий признаваться не стал.

— Шел мимо, отдохнуть присел. Ноги устали.

— Отдохнул, дак иди!

По выговору, вроде сватьинский мужик, всяко уж не китаец, но раскосый…

— Ты откуда будешь-то? — спрашивает Артемий.

— Местный.

— Из какой деревни?

— Из Копылино.

— А чей?

— Пивоваров…

У Артемия сердце зашлось: племянник! Кровь родная Василисы…

— Что же ты на монгола-то похож? — спросил, однако, не подавая виду. — Мать инородка?

— Не-е… Русские мы.

— Почто раскосый-то?

— Дак ветра у нас пыльные. У детей вон и вовсе одни щелки, рождаются такими…

— А ты какого Пивоварова сын? Ивана или Михаила?

Мужик заинтересовался.

— Ивана… У Михаила-то никого не осталось. А что? Ты его знаешь?

— Да знавал… — Артемий встал.

— А ничего, щуримся и живем…

— Полная изба вон…

— Жена придет с работы — выметет.

— Ну, бывай здоров!

Артемий поглядел по сторонам, вспоминая, где же была дорога в Горицкий бор — вроде и нет дороги, а там, где раньше проходила, бараки стоят. Двинул наугад, по памяти, но мест не узнать, от старого сосняка одни пеньки, новый же еще не нарос, так, кое-где отдельные деревца, и то песком заметенные. Никаких примет не осталось! Вместо проселка узкоколейку проложили и по ней куда-то паровозики пыхтят, только не лес везут, а пни, из земли выкорчеванные, должно быть, на смолзавод, смолу гнать.

Артемий встал на узкоколейку и пошел по шпалам. Но что такое, идет-идет — нет бора! Уж более трех верст отшагал, а впереди желто-красноватое марево и пыльный ветер — глаз не открыть. Железка петляет, змеится по голым песчаным увалам, лишь кое-где сучья торчат с желтой хвоей да растение такое — саксаул — растет.

Невиданное дело, подумал, верно, заблудился я и в другую сторону ушел.

Вернулся опять к Горицам, глянул, где солнце заходит, как река течет, и без дороги, по памяти, пошел бор искать.

Да что же это — опять песок, красное марево, ветер да саксаул.

Неужто спилили Горицкий бор, а вернее, с корнем вырвали, потому как и пней не видать?

Кое-как, по колено утопая, поднялся Артемий на самый высокий увал, глянул вокруг: на сколько глаз брал, одни свежие барханы лежат и вьется песок над гребешками.