Моя любимая лгунья

Льдинка, как я привык ее называть наедине, располагается рядом с адвокатом. Оборачивается к отцу, который что-то ей говорит и затем садится ровно. Ее пальцы, которыми она держит сумочку, дрожат. Они продолжают дрожать и когда она медленно снимает очки. И когда поворачивает ко мне свою голову.

– Глаза в глаза, Тая. Посмотри на меня, – шепчу про себя.

В этот момент я вижу многое, что скрыто за этой надменностью дочери мэра. Богатенькой мажорки.

Я вижу другое.

Боль, сожаление, страх, приговор.

Она также медленно отворачивается, чтобы камеры, которые снимают репортаж о громком деле, запечатлели всю достоверность огромной лжи, ведь каждый воспринимает ее за чистую монету.

Больше она на меня не смотрела. А вот я не сводил с моей любимой лгуньи своих глаз. Даже когда судья просила меня об этом.

Когда Тая говорила, что я преследовал ее. Втирался в доверие. Брал ее нежное тело насильно.

Разве я мог такое сделать? Поступил бы с той, что стала дороже своей собственной жизни, причинить ей боль?

– Вы узнаете эти простыни, Таисия? – спросил ублюдок-адвокат, поднимая пакет с «уликой».

Бежевая шелковая ткань, окрашенная в темно-алый… цвет ее девственной крови. Я тоже помню их.

– Да, они были в моей комнате на постели… в тот день, – опускает глаза, отворачивается.

Потому что и мне знакомы эти простыни. В тот день мы занимались любовью. Впервые. Любовью… Я стал ее первым. Присвоил себе мою льдинку. Заявил свои права.

А она говорит…

– Арсений Романович Буров, принуждал вас к интимным отношениям?

Все замерли.

– Да.

«Твоя ложь коварна…»

– В тот день, двадцать четвертого июля, господин Буров, насильно принудил вас к сексу с ним?

Шепот стих снова. Не потому, что им важно услышать ответ, маленькой лгуньи. Они уже давно для себя все решили. Просто так положено. Просто камера может не четко записать новую ложь.

– Да.

«Твоя ложь больше не имеет границ, малышка Тая».

– Буров Арсений Романович, вас изнасиловал?

Контрольный.

Потому что им этого мало. Им нужно услышать это слово из ее уст.

– Посмотри на меня, Тая. Посмотри и скажи, – шепчу себе под нос.

Она молчит, и зал суда заполняет рокот немногочисленной публики, отскакивающий от его прогнивших стен коротким эхом.

Но она поднимает голову и смотрит на меня. А я больше не могу прочесть то, что в ее глазах написано.