Моя гениальная подруга

На улице она могла ткнуть пальцем в незнакомого человека или обычный предмет и сказать: «Вот этот воевал и на войне убивал людей; тот избил друга дубиной; этот донес на кучу людей; этот заморил голодом собственную мать; вот в этом доме до смерти запытали человека; по этим камням маршировали фашисты; на вон том углу была драка; у этих полно денег потому, что вон тем нечего есть; эту машину купил спекулянт, торгующий на черном рынке хлебом с каменной пылью и тухлым мясом; чтобы открыть эту лавку, ее владелец грабил товарные поезда; за этим баром собираются члены Каморры, контрабандисты и ростовщики».

"

"Вскоре объяснений Паскуале ей стало недостаточно, как будто он показал ей, как работает механизм, а уж привести в порядок множество разрозненных идей ей предстояло самостоятельно. Она все глубже погружалась в эти проблемы, ее увлеченность начинала напоминать одержимость; складывалось впечатление, что в поисках непротиворечивой версии картины мира она уже не владела собой; подозреваю, что скудную информацию, полученную от Паскуале, она пыталась дополнить сведениями из книг, которые брала в библиотеке.

Фашизм, нацизм, война, союзники, монархия, республика в ее рассказах приобретали черты конкретных улиц, домов и лиц. Дон Акилле и черный рынок, коммунист Пелузо, дед Солара, связанный с Каморрой, папаша Солара – Сильвио – фашист, как и его сыновья Марчелло и Микеле, ее собственный отец сапожник Фернандо, мой отец – все без исключения были, по ее мнению, повинны в самых страшных грехах, одни – закоренелые преступники, другие – их молчаливые сообщники, и все как один продались за жалкий грош. Они на пару с Паскуале загнали меня в свой ужасный мир, из которого не было выхода.

Паскуале теперь все больше помалкивал, сраженный способностью Лилы связывать между собой факты в единую неразрывную цепь. Я часто видела их вместе, но если раньше она слушала его, то теперь он ее. «Он влюблен в нее, – думала я. – Лила тоже в него влюбится, они поженятся и так и будут вести разговоры о политике, у них родятся дети, и тоже будут говорить о политике».

Когда начались занятия, я, хоть и горевала, что у меня не остается времени на Лилу, в то же время надеялась, что избавлюсь от бесконечного обсуждения преступлений одних и подлого бездействия других, тех, кого мы знали и любили, от всеобщего – вместе с ней, Паскуале, Рино и мной – погружения в эту кровавую кашу.

18Два года в гимназии дались мне куда труднее двух лет в средней школе.