Моя. Чужая. Беременная

Даже жарко становится.

Так, все, не думать об этом. Я не дикарь, а нормальный мужчина. У меня есть невеста и свадьба на носу.

Ладно, пора заканчивать этот спектакль.

Забираю у Егора пакет. Толкаю дверь и вхожу.

Она сидит на кровати. Увидев меня, вздрагивает и вскакивает навстречу. Хватает за руку. Ее ладони маленькие и теплые.

Многозначительно смотрю на нее.

– Собирайся, мы уезжаем. Тебя только что выписали.

В ее глазах светится радость. Вот дурочка. Знала бы, что ее ждет, то так бы не улыбалась.

– Макс… Спасибо.

– Макс? – меня с института никто так не называл.

Кроме женщин в постели.

– Ну… я же могу тебя так называть? – она заглядывает мне в глаза как побитая псина. Берет мою руку и зачем-то прикладывает к своей груди. – Ты же мой муж?.. Бывший?..

Последнее слово произносит совсем тихо. Все еще на что-то надеясь.

Качаю головой. Ну вот что она себе напридумывала?

– Жаль разочаровывать, но я…

Она закусывает губу. Розовую, влажную, пухлую. Мой взгляд прикипает к ней.

В горле внезапно становится сухо.

– Я тот, кто тебя сбил. Это из-за меня ты попала в больницу.

На ее лице шок, неверие. И мучительное осознание истины.

– Если так, то я с вами никуда не поеду! – она внезапно отпускает мою ладонь и прячет руки за спину. – Максим Николаевич!

Последнее произносит с явным сарказмом.

– Не поедешь? – смотрю, как она нахохлилась. Вкрадчиво интересуюсь: – Можно узнать, почему?

– Я вас не знаю!

– Это аргумент, – усмехаюсь. – Но слабый. Только что ты готова была ехать со мной неизвестно куда.

– Я думала, вы мой муж! А вы… Вы меня сбили! – С каждой новой фразой она все дальше пятится от меня, но продолжает бросать сердитые взгляды. – Я вам больше не доверяю!

Что ж, я сам себе порой не доверяю. И с радостью забыл бы о существовании этой женщины, если бы не одно “но”.

– Прости, но выхода у тебя нет. Ты здесь уже целую неделю, и тебя до сих пор никто не ищет.

Она спотыкается о кровать и медленно опускается на нее. В глазах, только что искрившихся от возмущения, теперь застыло недоверие.

– Никто?

А голосок такой жалобный, того и гляди – расплачется. Ненавижу женские слезы.

– Никто, – подтверждаю резким тоном, чтобы она больше не задавала дурных вопросов. – А мне совесть и воспитание не позволят бросить тебя на улице.

Разумеется я бессовестно вру.

Но она сразу скукоживается, будто шарик, из которого разом выпустили весь воздух.

– Собирайся, – грубо бросаю ей, – да не трясись! Ничего я с тобой не сделаю, раз уж до сих пор ничего не сделал.