Мой палач. Реквием (СИ)

Я передал дочь ей в руки и Ася целовала ребенка сотни раз, каждую частичку ее тела, каждый пальчик и волосок. Она обнимала дочь рыдая, воя в голос, сидя на полу с ней, и тогда я уже сам просто не смог.

Я вышел, оставив их наедине. Так было правильно. Я был там лишним и не хотел мешать в тот момент.

Она мать. И соскучилась по ребенку, которого считала убитым. Ася меня убийцей считала, в то время как я даже не знал о существовании нашей дочери.

Я опустился на пол за дверью и слышал только всхлипы, однако постепенно Ася перестала плакать, но и из комнаты не выходила.

Я не стал ее трогать. Это была их с дочерью ночь, а не моя.

Я же сидел, как пес под дверью на полу и дышать не мог. Не мог и поднятся. Та пленка, которую увидел в комнате Булата…Это была правда, в то время как вся моя жизнь была фальшивкой. Фальшивые враги, фальшивая семья, фальшивя ненависть.

Я любил того, кто зарезал мою семью и так жестоко обошелся с той, которая вообще была ни в чем не виновата.

Я ее в подвале держал. Эту девочку, пианистку, которая в первое время даже от вида моего шарахалась, от голоса, от грубости, которую в жизни до меня не знала.

Как она смотрела на меня тогда и много дней после. Как на чудовище, на монстра, которым я был и остаюсь до теперь.

Она сбежать пыталась, по лицу меня тогда царапнула от страха и я озверел. Ася была дочерью моего врага, я так думал тогда, я блядь, был в этом уверен на миллион процентов!

Я разорвал ее платье, повалил на мат и отымел девчонку. Жестко, вообще без церемоний в ее первый раз, жестоко даже.

Я намеренно делал ей больно. Как она ревела тогда подо мной, тряслась, а я не слушал. Я хотел ее боли, которая черным ядовитым вулканом плескалась во мне все эти годы.

Я лишил эту куклу невинности как зверь, а после натянул ей ошейник и посадил на цепь, как суку. Оставил голой лежать до утра на морозе. Я имени ее лишил, свободы и даже нормальной еды. Я мстил Коршуновой и ломал ее так, как сам того хотел, и это у меня отлично получилось.

Ася заикалась потом долго, отойти не могла.

Я перенес ее в комнату с подвала только, чтобы она не умерла до казни, а не потому, что пожалел. Я не знал, что такое жалость, ласка, тепло. Я годами этого не знал!

Ася боялась меня. Все время. Даже не смотрела мне в глаза. Я кормил ее с миски, как собаку, а после с рук. Она могла бы укусить меня, выбить еду, но нет. Моя девочка стояла предо мной на коленях и послушно ела с моих рук.

Она быстро сломалась. Быстро признала меня хозяином и слушалась.