На осколках разбитых надежд (СИ)

«Я не сержусь, даже если сердце мое разбито вдребезги тобой», пел строки Гейне проникающий каждым словом в самую душу баритон на записи, и Рихард вдруг осознал при этих словах, что гнев, который он чувствовал прежде при мысли о предательстве Лены, уже давно растворился, как исчезает туман при свете солнца.

Они оба оказались заложниками времени и обстоятельств. И вероятно, все могло быть совсем иначе, не будь они заключены в эту ловушку, родись в другие годы и в одной стране.

Изысканное выдержанное вино из старой коллекции замка вдруг стало горьким на вкус, а его глубокий цвет вернул воспоминания о крови и смерти, которые окружали его наяву и преследовали в кошмарах.

— Ты устал, мой мальчик. Полагаю, будет лучшим разойтись на ночной покой.

Голос матери разорвал эти путы, которые так больно сдавливали грудь, мешая дышать, и Рихард был благодарен ей за это вмешательство, за то, что заставила его вынырнуть на поверхность из того океана боли и сожалений, в котором он едва не утонул сейчас. На какие-то мгновения, когда они прощались, ему даже показалось, что она прочувствовала его эмоции и потому попросила остановить запись.

Ведь мать так смотрела на него, так нежно тронула его руку, когда он склонился для привычного мимолетного поцелуя руки матери."

"— Ты даже себе не представляешь, как я жалею! Не проходило и дня, чтобы я не думала о том, как бы я хотела вернуть время назад! — вдруг прошептала баронесса со слезами в голосе, и Рихард замер, сжимая ее ладонь. Стало бы это утешением сейчас для его души — упасть на колени перед креслом матери и спрятать свое горе и боль в ее руках? Исцелили бы его материнская ласка и ее искреннее раскаяние?

— Будь проклят тот день, когда я поддалась соблазну заменить прислугу русскими! — прошептала зло мать, и обманчивый флер развеялся.

 — Будь проклят вообще тот день, когда фюрер решил взять их земли! Все было бы совсем иначе!..

То ли из-за неудобной постели, которую пришлось устроить на диване одной из соседних гостиных рядом с материнской комнатой, то ли из-за эмоций, которые все еще терзали своими когтями, не давая покоя, но Рихарду все никак не было покоя.

Он ходил по комнате, пытаясь не думать о призраках, которые незримыми тенями скользили по этажам над его головой, непрерывно курил, пока не закружилась голова, и не подкатила дурнота. Стекло елочных игрушек на рождественском дереве подмигивало в свете яркой луны, и почему-то на ум пришел Чайковский с его балетом, а следом снова пришли воспоминания, сводящие с ума.