На осколках разбитых надежд (СИ)

 — Ты все-таки «Сокол Гитлера»! Они должны были отказать тебе в этом! Твоя жизнь — особенно ценна!

— Ты помнишь, о чем мы говорили после моего выхода из тюрьмы? — тихо ответил он. — Это не мое добровольное желание, мама. Это плата за то, что не нахожусь сейчас в трудовых бараках. Ты можешь не верить мне, как и прежде, но это факт. Я не принадлежу себе, мама. У меня нет права выбора. Впрочем, у меня его почти не было и раньше, верно? Лишь иллюзия…

— Я прошу тебя!.. — баронесса подошла к двери его индивидуальной палаты и выглянула за нее осторожно, проверяя нет ли кого-то за ней.

А потом повернулась к нему, бледная, с дрожащими уголками губ, выдававшими ее волнение с головой.

— Ты становишься невыносим! Я не хочу говорить ни о рейхе, ни о войне, ни о долге, ни о чем другом подобном! И о себе я тоже не хочу говорить! — прервала его мать на полуслове, разгадав невысказанный вопрос, который едва не сорвался с губ Рихарда. — Давай только о хорошем сейчас, мой мальчик. Ведь хорошее — это лучший доктор, всем это известно.

У меня кое-что есть для тебя, дорогой, небольшой секрет. Наш с тобой секрет. И он непременно обрадует тебя, я уверена."

"Мать щелкнула замком сумочки, висевшей у нее на локте, и достала письмо. На какое-то мгновение Рихард вдруг подумал, что она принесла одно из посланий Лены, которые были уничтожены после его ареста. Решил почему-то, что мать все-таки сохранила хоть что-то из прошлого, до сих пор волнующего его, как выяснилось сейчас, когда сердце так и пустилось в бешеной пляске в груди.

Он думал, что сумел забыть, но нет, никак не удавалось. И он по-прежнему жаждал получить хотя бы крохотный отголосок из того прошлого, которого когда-то стало всем миром для него. Безумие! Ведь именно оно и губит его сейчас.

— Не прочтешь? — обеспокоенно проговорила баронесса, когда Рихард убрал письмо под подушку, взглянув на строки, написанные чуть угловатым почерком Адели. — Мне стоило огромных трудов наладить связь с Брухвейрами сейчас.

И это удивительно, что на протяжении стольких лет твоя невеста не только помнит о тебе, но и готова идти на такие поступки — принять незнакомую ей женщину в Швейцарии по твоей просьбе (да-да, не смотри так, я читала и письма Адели к тебе!) или устроить шумиху в британской прессе во время процесса, чтобы его не «замолчали». Ты так и не понял, откуда во вражеских газетах появилось твое имя, и рейху пришлось думать, как вывернуться из этой ситуации.