На осколках разбитых надежд (СИ)

Словно даже во время короткого перерыва их нужно было контролировать.

— Ты ничего не знаешь… ты не знаешь, как это было тогда…

Горло начинало сдавливать от спазма. Лена хватанула воздух раз, другой. Потом дернула ворот платья, расстегивая воротничок. Ей казалось, что он ее душит сейчас, что она вот-вот лишится последнего глотка воздуха именно из-за пуговички у самого горла. А вовсе не из-за того, что в который раз в нем застряли слезы тяжелым комком.

— Тише, тише, — потянулась к Лене через стол Тося и накрыла ладонью руку подруги.

Стала поглаживать легонько, пытаясь успокоить и помочь загнать обратно в самый дальний уголок души острое горе. Потому что даже время не сумело притупить его ни на толику. Просто позволяло спрятать где-то глубоко.

Они обе знали это. Обе помнили самые первые дни, когда жизни так сильно изменились.

Нет, Тося была неправа, почему-то убеждала себя раз за разом Лена за работой после обеденного перерыва. Ровный стрекот десятка швейных машин становился неясным фоновым гулом, когда она постепенно погружалась в воспоминания о первых днях войны.

Воскрешая в памяти то, что никогда не хотела бы вспоминать.

— … Что случилось, Котя? Что-то с бабушкой? — встревожено спросила мама, сжимая концы шали у горла. Лена замерла на месте, чувствуя, как спадает эйфория от предвкушения этого волшебного дня. Даже Валюша притихла и как-то растерянно смотрела на взрослых.

Костя, бледный, с поджатыми губами, стоял на пороге комнаты.

Сжимал напряженно ладони в кулаки и разжимал с явным усилием. Он стоял, прислонившись к косяку, будто расслабленно, но было заметно, что это не так, что сейчас в его теле напряжена каждая мышца. Он словно натянутая струна на скрипке, вдруг подумалось Лене. Того и гляди оборвется вдруг.

И потом все действительно оборвалось. В один единственный миг. Когда на очередной вопрос не на шутку встревожившейся от его вида Татьяны Георгиевны, Костя сумел разлепить пересохшие губы и хрипло произнес:

— Война…

Глава 4

Если бы им всем сказали тогда, что война растянется на такой долгий срок, никто не поверил бы.

А если бы заявили, что они будут жить под немцами столько месяцев, то они бы просто рассмеялись в ответ.

Нельзя было утверждать, что никто не ждал войны. Сказать такое означало солгать. Ее страшная угроза незримой тенью скользила в воздухе каждый раз, когда по радио передавали о том или ином продвижении нацистов в Европе.