Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Оттого и случилась та связь… Я любви хотела, понимаешь? Любви! Той, что была у меня. Той, что я потеряла. Ощутить ту нежность, то тепло… Как раньше. И как в тот день, когда ты вернулся осенью, в год Тильзита

[405].

Андрей прикрыл глаза на миг, не желая вспоминать тот день, после которого едва не возненавидел себя за ту слабость, что была у него в душе в те дни. Ныне он ясно понимал, что излечился полностью от той болезни сердечной, мучившей его несколько лет, отголоски которой порой заставляли держаться на расстоянии от Надин.

Ныне он понимал, что нужды в том и нет. Прошлое осталось в прошлом, в тех днях, когда он бежал, сломя голову через луг, через высокие травы, чтобы встретить ее около леса, на поляне с тонкими белыми березками, от запаха листвы которых кругом шла голова. Или это было от их поцелуев? Наивные и такие юные…"

"— Я должна была признаться еще в тот день, — меж тем говорила Надин. — Когда эта злобная преданная собачонка твоей матери, эта горничная, принесла кушак в столовую.

Я должна была возразить, когда ты заговорил… а я испугалась, промолчала. Позволила тебе принять всю вину на себя, спасти меня. Ах, Андрей! Они так возненавидели тебя после этого…! И Алевтина Афанасьевна… твоя мать! Как она могла говорить то! Как может ныне…

— Я прошу тебя, — прервал ее Андрей, не желая продолжать этот разговор. — Ненадобно о том. Тем паче, что…, - и он замолчал. Мог ли он сказать ей, что Борис знал правду? Что он понял истину, когда утих гнев, затмевающий разум, заставивший перевернуть вверх дном столовую и выгнать младшего брата вон из дома.

Он пришел позднее в казармы Кавалергардского полка, где Андрей снова стал жить на квартирах, попросил пойти вместе с ним в один из трактиров, где в отдельном кабинете за второй бутылкой цимлянского рассказал, что знает, чей кушак нашла горничная матери в спальне его жены.

— Я знаю, почему ты назвал этот кушак своим, знаю, — говорил тогда пьяный Борис брату, шутливо грозя тому пальцем. — Ты ведь опасался дуэли с другим, кто смело выстрелит в меня, n’est ce pas? Опасался, по глазам вижу.

Так вот ведь, mon petit fr`ere

[406], подставлять свою голову из-за того, что жена кого приветила, я не намерен. Можешь меня презирать… можешь осуждать… но себя я люблю поболее. Коли не ведает никто об adult`ere

[407], то и нет его для меня. А узнал — то не обессудь! Во всем виновата женщина, ей и ответ держать. А мужчина… мужчина слабое существо, падкое до греха.