Мне больно, Олег!

Ритм взвился до невиданных высот, в голове помутнело, поле зрения сузилось, а примитивные желания стали еще примитивнее. Мы рвали одежду уже с себя. В нетерпении, в звериной какой-то агрессии. Но ритм держал нас на расстоянии от танцующих женщин, пока вдруг не грянул гром, не раскатился под сводами подвала, и не стал Знаком, Что Все Можно.

И мы набросились на них.

Нет, не для того, чтобы трахнуть, но это случалось само собой. Тела сами находили друг друга, стыкуясь всеми возможными местами, жестко, без этих выпендрежей цивилизации с изысканными минетами.

Но главное: мы стали зверями. Мы не просто драли этих влажных от пота самок, разгоряченных и податливых, пахнущих мускусом и огнем. Мы их жрали! Зубами за загривок и переть до визга! Отпечаток зубов на бедре, всосаться в сладкую влагу между ног, до крови прикусить сосок! Заломать руки и бешено долбиться, продираясь внутрь узкой дыры.

Вдобавок все девки оказались целками. То ли спецом подобрал, то ли не поскупился на операцию, но запах крови и вопли боли оказались такой взрывной специей, что в какой-то момент человеческое сознание нас всех просто покинуло.

Потому что память есть у человека. Зверю нужны только инстинкты.

Я не помню, чем все закончилось тогда.

Но забыть ее саму уже никогда не смогу. Выпустить своего зверя но волю, это самое сладкое, что может человек.

Увы, я не вхож в те высокие круги и больше мне так не везло.

Но сейчас я чувствую что-то похожее. Пульс в висках. Запах женщины. Жар ее кожи, смешанный с жаром огня. Ее крики, ее стоны, ее вкус.

Пульс ускоряется сам собой. Без музыки, без ритма, без танцев, без чего-либо еще. Меня заводит она сама. Ее тело, ее покорность.

Зубы впиваются в сладко-соленую кожу, под которой бьется испуганной птицей пульс. Язык собирает вкус ее тела, следы выступают алыми полукружьями. Она кричит, она стонет, она извивается, пока мои зубы терзают ее тело. Я шлепаю ее по груди, по животу, разогреваю и так пылающую кожу.