Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет

Глава двадцать седьмая

Москва, 1919

Ботинки, которые припасла няня, стали Мише малы. Летом он ходил в лаптях, их сплел для него какой-то деревенский родственник горничной Мариши. К осени лапти порвались. Федор умудрился раздобыть где-то детские туфли, они оказались впору.

Миша целыми днями бегал и болтал без передышки. Лаборатория была его любимым местом, чем-то вроде зоосада. Там жили «киси» и «синьки». Наглядевшись на них сквозь стеклянные стенки, он пробовал перед зеркалом так же, как они, шевелить ноздрями и ушами.

Особый восторг вызывал микроскоп. Михаил Владимирович иногда поднимал его и давал посмотреть в «восебный газок». Он мог смотреть часами, даже если ничего не лежало между предметными стеклами. Он взахлеб рассказывал, что видит там колобка, серого волка, Василису Прекрасную, «сине мойе, заатую ыбку и стауху гупую с каытом».

Однажды, когда Таня укладывала его спать, он спросил:

– У тебя папа – дед. У Андрюши тоже папа дед. А мой где папа?

– На войне.

– Зачем?

– Затем, что он военный.

– Зачем военный?

Таня в очередной раз показала ему несколько фотографий Павла, объяснила, что идет война, она закончится, папа вернется.

Миша насупился и заявил, что не хочет папу-фотографию, пусть будет другой, настоящий. Пусть будет папа Федя.

– Твой папа не фотография, он живой, он тебя очень любит, – повторяла Таня.

Миша не верил. Когда приходил Федор, он мчался к нему навстречу. Не слезал с его рук, взахлеб с ним болтал, открывал все свои тайны. Ради Федора Миша готов был на самые тяжелые жертвы.

Выпить большую ложку рыбьего жира, надеть ненавистную ушастую шапку, лечь спать днем, после обеда. Миша терпеть не мог, когда ему смотрят горлышко, стригут ногти и моют голову. Он терпел и не поднимал рев, только если это делал Федор.

Больше всего Таня боялась, что однажды он назовет его папой. Ей казалось, если это слово нечаянно вырвется у Миши, с Павлом что-то случится.

– Перестань, это глупость, не думай об этом, – сказал Михаил Владимирович.

Федора упрекнуть было не в чем, ничего, кроме благодарности, Таня к нему не чувствовала.

Иногда ей казалось, что это больше, чем благодарность. Он любил ее, преданно и нетребовательно. Он любил ее любую. Нервную, взвинченную или вялую, безразличную. Злую, тощую, как скелет, с красными шершавыми руками, с воспаленными от бессонницы глазами. Он любил Мишу, приносил для него в клюве, как для собственного птенца, еду, одежду, игрушки. Он был рядом. А Павел далеко. Никто в этом не виноват.