Милая плутовка

Джорджина называла его бугаем только потому, что он был крупный и ширококостный. И крепко сбитый. Похоже, у него не было ничего мягкого на всем теле… кроме, может быть, одной детали. При этой мысли Джорджина вспыхнула, моля Бога, чтобы капитан не заметил ее румянца.

— Что такое с тобой творится, юнга? Очевидно, она рассердила его тем, что не сразу пришла за ширму. Джорджина опустила глаза, полагая, что удачно изображает раскаяние.

— Простите, сэр. Впредь я буду двигаться побыстрее.

— Я позабочусь об этом. Вот, держи.

— Вы хотите другую губку? — с надеждой спросила она. Он фыркнул:

— Эта вполне сгодится. Подойди и потри мне спину.

Именно этого она больше всего боялась. Она не сможет это сделать. Подойти близко и дотронуться до его обнаженного тела? Как это возможно? «Но ты мальчик, Джорджи, а он мужчина. Он не видит ничего порочного в том, чтобы я помыла ему спину. Да в этом действительно не было бы ничего страшного, будь я в самом деле мальчишка…»

— Ты стал плохо слышать, после того как тебе надрали уши?

— Да… То есть нет.

— У мальчика нервное перенапряжение. Я вполне понимаю тебя. Ты можешь отправляться на боковую пораньше. Других заданий тебе не будет… после того, как потрешь мне спину.

Джорджина выждала еще несколько секунд. Ладно, так и быть, она потрет эту чертову спину. А какой у нее выбор? По крайней мере, может, ей удастся содрать хоть часть его толстой кожи.

"Джорджина подняла мыло и подошла сзади к ванне. Капитан подался вперед, и она увидела всю его спину — длинную, широкую… мужскую. Вода, отнюдь не мутная, слегка прикрывала его бедра — у него были великолепные ягодицы.

Джорджина поймала себя на том, что откровенно рассматривает то, что открылось ее взгляду. Нужно надеяться, что она занималась этим не очень долго, иначе нетерпеливый капитан наверняка бы что-нибудь сказал ей.

Рассердившись на себя, а также на него за то, что он заставил ее заниматься этим, она намочила губку в воде и намылила так, что ею можно было бы помыть, наверное, десяток спин.

Джеймс Мэлори не проронил ни слова, но Джорджина вдруг почувствовала угрызения совести, увидев на спине красные полосы.

Она стала тереть нежнее, отметив при этом, что на убыль пошел и ее гнев. В ней снова проснулось любопытство.