Метатель. Книга 2

Любая мелочь могла стать решающей в борьбе за жизнь.

Но настоящая находка ждала меня чуть дальше. Шорох заставил меня вздрогнуть и напрячься. Я замер, рука легла на рукоять топора. Но звук был слабым, почти неразличимым. Осторожно двинувшись на него, я нашёл навес, под которым лежала молодая женщина. Она была без сознания, с раной на виске.

Я осторожно убрал доски, придавленные ветром и паникой, освободил её тело. Женщина была в плохом состоянии, но жива. Что дальше? Вопрос, который меня не отпускал.

Она была неподвижна, но её грудь медленно поднималась и опускалась.

Жива. Слава Системе, хоть какая-то хорошая новость за этот день. На первый взгляд, ничего критического не было, кроме раны на виске и пары ссадин. Но кто знает, что скрывается под внешним спокойствием? Вдохнув глубже, я решил не рисковать.

— Ну что, родная, давай посмотрим, что там у нас, — пробормотал я, активируя Лечебное прикосновение.

Положив ладони на её виски, я сосредоточился, призывая целительную энергию. Сначала это было лишь лёгкое тепло, словно кто-то разжёг свечу внутри моих ладоней.

Потом ощущение стало сильнее: под пальцами пошло лёгкое покалывание, как будто тысячи маленьких иголочек одновременно касались кожи. Золотистый свет начал струиться из моих рук, мягкий, обволакивающий.

На глазах рана начала затягиваться. Кровь, запёкшаяся в волосах, исчезала, уступая место здоровой коже. Края пореза сходились, будто кто-то невидимый иглой аккуратно сшивал их изнутри. Через минуту от раны не осталось и следа, только легкий след в волосах напоминал о том, что здесь что-то было.

Когда свет погас, я почувствовал лёгкую слабость, но удовлетворение перевесило. Дыхание девушки выровнялось, а лицо, до этого бледное, порозовело. Она лежала спокойно, будто погружённая в глубокий, исцеляющий сон.

— Вот так, — пробормотал я, вытирая пот со лба. — Ещё одна спасённая жизнь.

Оставив её на пару минут, я быстро обошёл лагерь. Здесь царил хаос: порванные палатки, обгоревшие вещи, разбросанные остатки прошлого.

Я старался не смотреть на тела, что лежали неподвижно среди этого беспорядка. Но глаза всё равно цеплялись за страшные детали: сломанные конечности, пустые глаза, которые уже ничего не видят.

Каждый раз, когда я находил что-то полезное — пачку спичек, консервную банку, остатки аптечки, — чувство вины подкатывало к горлу. Это вещи погибших. Людей, которые, возможно, надеялись на лучшее. Но они уже не смогут их использовать. А я могу. И обязан.