Месть женщины

Потом они обедали втроем на террасе, прилепившейся к скале над морем наподобие большого ласточкиного гнезда. Пол здесь был прозрачный, и поэтому казалось, что до них долетают кипящие брызги ярко-бирюзового прибоя. Сью сидела, положив голые ноги на колени принцу и обнимая за шею Франческо. Она была совсем пьяная.

— Ты меня не любишь, — говорила она заплетающимся языком, обращаясь не то к принцу, не то к Франческо. — Женщину нельзя любить. Нет, можно, конечно, но зачем? Если ты будешь любить ее, ей надоест, и она уйдет от тебя к другому.

Люби меня, кэп, и я уйду от тебя к принцу. Но ты не любишь меня, а вот принц…

Она громко икнула и всхлипнула.

Принц резко встал, и Сью чуть не грохнулась на пол.

— Ненавижу бредни о любви и прочей ерунде, — сказал он, брезгливо швыряя в море салфетку. — Они напоминают мне эту кошмарную безвкусицу, именуемую искусством девятнадцатого столетия. Эти проклятые романтики сумели извратить до безобразия прекрасную идею Ренессанса о свободе человеческой плоти.

Мадам, когда вы проспитесь, к вашим услугам мой личный самолет. — Он обернулся на пороге и сказал, обращаясь к Франко: — Рад был встрече с тобой, друг."

"— Свяжитесь с аэропортом в Берлингтоне, — велела Сью пилоту. — Пускай сообщат по коду эй-си сто восемь пятьсот тридцать два, чтобы прислали вертолет.

— Да, мэм, — послушно кивнул пилот. — Отдыхайте спокойно — вам принесут радиограмму в салон.

Они приземлились на гористом плато, предназначенном для посадки небольших частных самолетов.

Вертолет ждал в пятидесяти метрах. В воздухе было холодно, и Сью с Франческо завернулись в большие одеяла из пушистого меха. На рассвете вертолет сел на лужайку перед большим желтым домом со стеклянным куполом в центре и целым лабиринтом причудливой формы пристроек.

— Дед наверняка меня не узнает, — говорила Сью чуть возбужденно. — Мы не виделись с ним почти десять лет. Думаю, он давно смирился с моей смертью. Но Сью Тэлбот пока еще жива. И вовсе не собирается складывать лапки.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Франческо, в изумлении глядя на свою спутницу.

— Только то, что мне принадлежит половина всего, что старик сгреб под себя больше чем за полвека хитроумной лжи, лести, угодничества перед политиками и прочих надувательств. Он ворочает миллионами. Но он сколотил их вовсе не для того, чтобы наслаждаться жизнью — он просто не знает, как это делается. Мой дед привык этой жизнью управлять.