Месть женщины

Но она пребывает пока в полном неведении. (Круги, в которых вращается она и этот комсорг из джунглей, судя по всему, нигде еще не пересеклись.) Возможно, она думает, что во мне проснулся материнский инстинкт. Не исключено, что сочувствует. Ненавижу за это еще сильней.

…Здесь другой мир. Похоже, мне нельзя возвращаться туда. Нет, с ума я не сойду, не запью, не стану ни наркоманкой, ни лесбиянкой. Но мне требуется передышка.

А-1 снова затеял эту красивую игру в голливудскую любовь. Благодарна ему за это.

Парень в тельняшке… Давно не встречала романтиков. В Москве их всех истребили. Романтики доверчивы, а главное, им тоже можно верить. Откуда я это знаю?..

Обнаружила пещеру. Мой дневник становится опасной игрушкой. Но я не могу с ним расстаться. Пожалуй, я спрячу его в пещере до лучших времен. Кажется, там бывает лишь этот романтик в тельняшке и, возможно, летучие мыши. Этот человек играет какую-то странную роль, но сам не ведает о том, что он играет.

Прощай, мой дорогой друг. Я заверну тебя в полиэтилен — не бойся. Тебя убьет влага. Как меня — чуть не убила любовь.

Яну хотелось забиться куда-нибудь в угол. Вместо этого он вышел в одних трусах на подворье.

Снег падал косо и слишком густо для того, чтобы казаться настоящим. Впрочем, он и не был настоящим. Едва коснувшись земли, он становился влагой, которая растекалась под ногами мелкими студеными ручейками.

Ян понял вдруг, что окружающий мир создан им самим по им же придуманной модели.

Он смотрел на бледное рассветное небо и плакал тающими на его щеках слезами снега.

Он придумал всех женщин, которых когда-то любил или думал, что любит.

Это открытие почему-то обрадовало, и он даже улыбнулся, размазывая по щекам холодную влагу.

Потом он подумал о Еве. Темное узкое оконце ее кельи было облеплено с углов мокрыми хлопьями. Он вдруг испытал к девушке жалость человека, сильного своей наивной неискушенностью в жизни.

— Ева, я… — Он замер на пороге, поняв, что здесь пусто. — Алеко, — почти безнадежным голосом позвал он и опустился на табурет возле не успевшей остыть печки. Он сидел в сонном оцепенении, которое боялся с себя стряхнуть, — больше не хотелось испытывать душевных мук.