Месть вора

Комяк выслал свою кобылку шенкелями и устремился следом за спасовцем. Оглянувшись, он увидел, как все, кто находится в этот момент на дворе, кладут им вслед земные поклоны. Самоед пригнулся к густой каурой гриве и хмыкнул.

Очень хотелось курить, но делать это на виду у своего спутника Комяк не решался. Назвался груздем – полезай в кузов. Нахвастал, что старой веры, – изволь не табачничать.

– Как ее хоть зовут? – спросил самоед, сровнявшись с Трофимом, когда они переехали по гулким мосткам через речку.

– Кого?

– Лошадку мою.

– А тако и кличут Лошадкой. Едина она у нас. Остатние трое все жеребцы. – Спасовец явно не был расположен к мирским разговорам и, подогнав своего коня, снова оторвался вперед от самоеда. А уже через несколько секунд до ушей Комяка донеслись присловия, которые бубнил себе под нос его спутник.

Но надо отдать ему должное, Трофим знал окрестную парму как собственный двор, и не прошло и трех часов, как самоед с радостным удивлением обнаружил, что они уже добрались до реки, которую ему накануне пришлось переплывать целых три раза.

Через реку они переправились вброд, даже не спешившись. И опять порысили по удобной ровной тропе. Впереди спасовец, без устали продолжавший бубнить свои святые распевы, за ним Комяк на лохматой каурой лошадке по кличке Лошадка.

К этому времени небо, голубое и безмятежное утром, затянули темные тучи, и все указывало на то, что к вечеру раздождится. И при этом надолго.

«Твою мать, – дергался самоед. – Не хватало печалей, так еще это. Везти больного Косту несколько часов под дождем… Доедет ли? Не загнется ли совсем?»

Но дождь не спешил начинаться, и к тому времени, когда они выехали на берег речушки, где верстах в трех вверх по течению самоед оставил Костоправа, с неба еще не упало ни единой капли.

– Куды дале? – Впервые с момента, когда объяснил, как зовут лошадь, спасовец открыл рот не только затем, чтобы бубнить присловия.

– Вверх, – коротко проинформировал Комяк и, подогнав кобылу, поскакал легким галопом по длинному и узкому песчаному пляжу вдоль правого берега."

"Была тревога, конечно, все время – не отпускала ни на секунду – о том, как там, без него бесчувственный Костоправ. Но сейчас она достигла своего апогея.