Мелгора. Очерки тюремного быта

 — Ну-ка, определи, водка это, или нет? Зашмонали в третьем отряде грелку, перелили, да вот не поймём что-то… Мутная какая-то…

— Да говорю тебе, это от талька! — успокаивает его Цыганов. — Грелка-то была — новьё. В неё, пустую, внутрь на заводе тальк засыпают, чтобы резина при хранении не слипалась.

Прокофьев щедро наливает жидкость в гранёный стакан, протягивает мне.

Я беру, осторожно нюхаю.

— Похоже на разбавленный спирт.

— Да ты глотни, — вкрадчиво предлагает Цыганов.

— Ага, разбежался, — скептически хмыкаю я.

Выход находит истомившийся от жажды Прокофьев.

— Шарик! — озарено кричит он в сторону комнаты контролёров. — Иди сюда!

Шарик — пожилой уже, проспиртованный от постоянного пьянства прапорщик, торопливо вбегает.

— Вызывали, товарищ майор?

— У меня сегодня день рожденья, — грустно сообщает ему Прокофьев. — Приходится на службе отмечать. Вот, тяпни за моё здоровье!

Шарик берёт стакан, одним махом опрокидывает в глотку, крякает удовлетворённо.

— Ну как? — с надеждой в голосе интересуется «именинник». — Хорошо пошла?

— Годится! — отвечает Шарик, занюхивая рукавом порыжевшей от времени шинелёшки.

— Давай ещё стопочку! — предлагает коварный майор и наливает треть стакана испытуемой жидкости.

Прапорщик выпивает уже не торопясь, с удовольствием. Слегка морщится, закуривает.

Минут пятнадцать все пристально наблюдают за Шариком. Тот розовеет лицом, пьяно покачивается.

— Ну ладно. Иди, служи, — спроваживает его майор Прокофьев.

После чего наливает себе, с наслаждением выпивает полный стакан.

А вот Цыганову не везёт. Едва он успевает поднести наполненный «с бугорком» стакан к губам, как в дежурку вваливается «хозяин» зоны подполковник Медведь.

Капитану не остаётся ничего другого, как на глазах у начальства медленно, будто волу, выцедить спирт. После чего Цыганов отворачивается к окну, и начинает кривиться от омерзения, борясь с подкатившейся тошнотой.

Не замечающий его гримас Медведь слушает доклад ДПНК об оперативной обстановке в зоне, подписывает постановления о водворении в шизо отказчиков от работы.

Справившись со спиртом, Цыганов закуривает, оборачивает к нам пошедшую красными пятнами физиономию.

— Ну, я пошёл, — прощается, наконец, Медведь. — Смотрите, чтоб тут нормально всё было.

И, уже в дверях, оборачивается:

— Цыганов!

— Я!

— Отнеси-ка этот графин ко мне в кабинет…

23.

Не могу не уделить места на страницах этих очерков чаю.