Медвежья кровь

Свою хрупкую, невесомую натуру Иля унаследовала от матери.

Она продолжала что-то говорить о своей работе, о людях в поселке, а я снова улыбнулся. Широко и хищно. Потому что Иля не могла сконцентрироваться на словах матери.

Она продолжала думать обо мне.

О том, через что нам предстоит пройти вдвоем.

И я знал, что скажу ей правду — мне тоже будет нелегко. Мы будем бороться вместе за то, чтобы ее жизнь и жизнь ее брата остались неприкосновенны.

Теперь эта идея пленила меня.

Забрала все мысли, заставляя нервно рыскать по лесу, чтобы просто успокоиться.

Я сам мог найти себе еду, что было куда удобнее и избавляло девушку от неловких попыток приготовить то, что мне понравится. Едва ли она до конца понимала, что я ем только живую, еще сопротивляющуюся плоть тех, кто был слабее меня и не смог убежать.

Морковка и фасоль — это, конечно, прекрасно. Но лишь как дополнение к основному сугубо мясному блюду.

За прошедшие дни, которые я провел вне дома, я успел неплохо перекусить и чувствовал, что, несмотря на швы и раны, сила начинает медленно, но верно возвращаться ко мне.

А вместе с ней усиливаются все ощущения и нарастающая во мне чувствительность ко всему, что происходило за много сотен километров от меня.

…И кошмары становятся все более объемными и реальными.

Просыпаясь в липком поту, я мог ощущать даже аромат крови во рту, словно на самом деле кому-то перегрызал глотку. Я чувствовал ауру страха и паники, которую впитывал в себя буквально кожей, упиваясь этим и возбуждаясь.

Еще до рассвета я нашел неглубокую речку, чье устье находилось поодаль, и тщательно вымылся, с блаженством погружаясь в привычную мне дикую стихию, частью которой был всегда.

Я смывал с себя кровь, оставленную после завтрака, и тяжелые мысли, сделав это как раз вовремя, потому что ощутил, что Иля проснулась и вышла из дома. В поисках меня.

Сдержала обещание.

Выбралась, пока мама еще спала, и несла с собой аптечку, заставив меня чувствовать себя очень странно, но, черт побери, это чувство было приятным — знать, что о тебе заботятся, каким бы ужасным ты ни был для всего мира.

— Я здесь, девочка, — отозвался я, выходя на берег реки, и неторопливо опустился на какую-то корягу, чутко и жадно улавливая ее аромат и каждую грань хрупких дрожащих эмоций, где теперь мог отчетливо уследить трепет.

Тот самый, что появился совсем недавно.

Его никак нельзя было спугнуть, потому что даже я понимал, насколько это важно в нашей непростой истории.