Медвежья кровь

Ее эмоции были настолько сочными, что порой я забывал, что Иля сама человек.

Просто люди редко способны на сильные эмоции. Чистые эмоции. Без примеси едкой зависти, злорадства, скрытой ярости за то, что кому-то дается больше, чем ему.

За это я не любил людей.

Они оставались лживыми и ненастоящими даже наедине с собой, всегда играя роли, которые им были выгодны в той или иной ситуации.

Иля была другой.

Я не знал, была ли она такой до изнасилования или это страх стер все лживые эмоции, за которыми обычно прятались люди, стараясь казаться лучше, чем они были.

Главное, что то, какой она встретилась мне, было идеальным для моего звериного восприятия.

Дьявол, у меня было полно проблем, но я продолжал лежать в лесу и прислушиваться к тому, что происходило в доме.

А ведь мог подняться и попробовать найти себе подобных, чтобы понять много вещей, которые на данный момент меня совершенно не радовали.

Начать хотя бы с того, что, с большой вероятностью, я был предателем…

Тем, кто пошел против своего звериного рода.

И это было тяжело осознавать. Омерзительно. Но сны, которые я видел каждую ночь с тех пор, как сбежал из лаборатории, возникали в моей голове не просто так.

Я верил, чувствовал нутром, что это были не просто мои мысли, а куски воспоминаний, которые провалились куда-то очень глубоко, но не ушли во мрак совсем и безвозвратно.

В них было много смертей.

Очень много.

Я убивал людей, что не было новостью.

И я убивал себе подобных, видя их распахнутые от удивления и неверия глаза.

Кем он был? Я не знал. Не мог вспомнить, как бы ни мучил свой поломанный мозг.

Когда пытался углубиться в эти мысли, головная боль становилась просто невыносимой, пульсируя в висках и затылке и открывая доступ для всех ненавистных запахов и ощущений, от которых я отгораживался все это время.

Иногда я мечтал о том, чтобы погрузиться в полнейшую тишину, чтобы поблизости не было ни одной живой души и я смог бы блаженно закрыть глаза и расслабиться.

А еще во снах я слышал голос.

Не тот, который я помнил из лаборатории.

И не тот, который вывел меня в лес, не дав умереть.

Он пел. Сказания о нашем роде. О великом, свирепом, но справедливом Праотце.

Пел так, что я просыпался и не мог дышать.

Этот голос был мне дорог, даже если я не мог вспомнить, кому он принадлежит.