Мацзу (СИ)

Как только заменишь его на рай, и все вокруг станет прекрасно, — порекомендовал я и, подойдя к двери во вторую комнату, спросил, открывая: — Там спальня?

— Да, — захваченная врасплох, смущенно молвила Эмили и рванулась, чтобы помешать мне зайти.

В будущем так будут поступать, когда на радиаторе сушатся трусы.

Я успел зайти. В комнате был полумрак, потому что черные шторы плотно закрывали окно. Жиденький свет просачивался сквозь них, вычерчивая абрис предметов там, куда не попадал через приоткрытую дверь.

Само собой, ни радиаторов, ни трусов не было. До первых пока не додумались, до вторых — не докатились. Имелся высокий и большой, во всю стену, шкаф, еще один комод, трюмо с овальным зеркалом в резной деревянной раме и кровать с балдахином и антимоскитной сеткой, изогнутые ножки которой стояли в глубоких глиняных тарелках, заполненных водой для защиты от муравьев.

Эмили Кушинг зашла следом. Как догадался, смутило ее не мое нездоровое любопытство, а то, что, войдя в спальню, я как бы вторгся в ее личную жизнь.

Решил не останавливаться и закрыл за ней дверь. В комнате стало темнее, причем ровно настолько, насколько надо для таинства любви. Я прекрасно понимал, что, если не оправдаю надежды, могу быть обвиненным в изнасиловании и провести в местной тюрьме остаток жизни, довольно короткий, но все равно продолжил, потому что знал о женщинах уже так много, что самому становилось стыдно. К тому же, мне, наверное, на роду написано соблазнять замужних фригидных англичанок, у которых бесплодный муж.

Ее губы были сухими, горячими и податливыми. Оторвался от них, чтобы, справившись с завязанной на спине бантом, темно-красной лентой, снять через голову платье, показавшееся мне слишком длинным. Эмили не помогала мне, но и не мешала. Под ним была только нижняя юбка, которая мне не мешала. Я перенес женщину на кровать, мигом расчехлился снизу и начал ласкать ее теплое упругое тело с гладенькой, нежной кожей, которое медленно расслаблялось, Подозреваю, что ожидала от меня таких же торопливых, неумелых действий, как от мужа, и теперь открывала для себя восхитительный, возвышенный и одновременно животный, низменный мир плотских наслаждений.

Кончая первый раз, она, изогнувшись, застонала испуганно и сладко и схватилась руками за мои плечи, как утопающий за соломинку, а потом дернулась несколько раз, постепенно затихая, словно ее били слабеющие разряды электрического тока.