Марь

Следующим в дальнюю комнату потащился Аноха. Повозившись там сполна, передал эстафету Филину. Тот – Шепелявому. А вот Грек отказался идти. Я, говорит, уже старый. Филин ему: какой же ты старый? Тебе и сорока нет. А он: а ты разве не знаешь, что год отсидки в лагере приравнивается к целой пятилетке на свободе? Так что-де свой век он давно отдал казенной шконке, а потому его как заслуженного зэка республики нужно оставить в покое.

А вот от чиры он, пожалуй, не откажется.

– Так, значит, мак, говоришь, твой хунхуз курит? – обращается Грек к Марфе, которая, еще не оправившись от Гузиного пинка, охая и причитая, сидела на табуретке в дальнем углу горенки и горестно качала головой.

– Курит… курит… – кивает она.

– Ну и мы тогда покурим, – говорит Грек и велит Филину следовать за ним. – А вы сидите тут и носа не высовывайте! – приказывает он дружкам. – А то глядите у меня… Короче, мы скоро придем…

С этими словами он влез в свой драный полушубок и, не надевая шапки, устремился к двери. За ним Филин.

Глава тридцать первая

1

Ван встретил их настороженно. Дверь распахивать не стал, лишь чуть приоткрыл ее, и теперь стоял и пытался в неясном свете сумерек понять, что это за люди.

Не дожидаясь приглашения, чужаки с грохотом вломились в дом, в темноте перевернув стоявшие в сенях какие-то ведра с баками. Ван, отброшенный было в сторону резко распахнутой дверью, быстро пришел в себя и засеменил следом.

Фанза китайца представляла собой небольшую, чуть вытянутую к единственному крохотному окошку комнатенку, служившую одновременно и трапезной, и опочивальней, и кухней.

– Ну здорово, что ли, фазан! – проговорил Грек, с усмешкой глядя на обалдевшего китайца, сильно смахивающего на смешную самодельную куклу, какими играются рожденные на зоне дети. Ну а тот был настолько напуган, что слова не мог сказать. Так и стоял с открытым ртом.