Мамин сибиряк

Проснулась, когда мимо пронесся мотоциклист, но не стала это обозначать, давая себе пару минут на то, чтобы тайком понаблюдать за Олегом. В свете проезжающих мимо машин лицо моего будущего мужа казалось таким красивым! Ну и что, что у него сломан нос? Я совершенно точно не видела мужчины красивее. А лежащие на руле руки? Это же какое-то произведение искусства. Такие большие, такие надежные… И стричься ему определенно не надо. Так он станет совсем уж красавчиком. Я же умру от ревности!

– Что, Любаш? – сверкнул Мамин белоснежными зубами.

– Я вообще о Николае Емельяновиче думала! – выпалила, раздосадованная Олежкиной излишней самоуверенностью. Мне до такой еще расти и расти. И не факт, что я хоть в конце жизни приближусь к его показателям.

– Мне уже начинать ревновать? Ты это делала с такой мечтательной улыбочкой!

Вот гад! Я втянула щеки, закусила губу, но все равно не смогла противиться его обаянию. Со смехом ткнула Мамина в бок и следом прижалась лбом к его плечу.

– Вроде ничего он, да? – спросила обеспокоенно.

– Производит положительное впечатление. Ну, и его намерения не могут не вызывать уважения.

– Какие намерения? – не поняла сходу я.

– Так жениться. Мне кажется, чем старше, тем сложнее на это решиться.

– А-а-а. Ну, ты же решился.

– Так мне и не пятьдесят, Любава. – Олежка скосил на меня взгляд.

– Это да. Но тридцать пять – это тоже немало."

"– Говоришь так, будто у меня песок из задницы сыплется, – рявкнул вдруг Мамин.

– Люба… – угрожающе прикрутил громкость Олежка, съезжая на обочину. – Что тебя так веселит?

– Н-не знаю, – натурально заливалась я. Потому что у моего смеха действительно не было никакой адекватной причины. Наверное, так из меня выходило напряжение от осознания, что даже моему со всех сторон положительному будущему мужу не чужды человеческие сомнения.

– Ах так? – оскалился он, до слез меня щекоча.

– Нет. Нет, Олег… – хохотала я. – П-перестань, п-пожалуйста. Я сейчас умру.

– Будешь еще смеяться над моими сединами?

– Не-е-ет, – божилась я, уворачиваясь со смехом.

– А что будешь?

– Не знаю.

– Боже, Люба. Нет бы сказать – любить!

– М-м-м, – стушевалась я.

– Что «м-м-м»? – передразнил меня Мамин.