Маковое Море

Лучшим доказательством происходящих перемен был сам Ноб Киссин, ибо присутствие в нем Тарамони стало так ощутимо, что его собственное тело казалось коконом, уже готовым раскрыться и выпустить новую жизнь. Ежедневно появлялись новые признаки того, что в нем зреет женская сущность, — например, возраставшее отвращение к вынужденному соседству охранников; когда они трепались о грудях и задницах, то словно обсуждали и высмеивали его собственное тело, отчего порой возникала столь жгучая потребность в накидке, что он натягивал на голову простыню.

Эти променады Ноб Киссина часто вызывали нарекания ласкаров и брань боцмана Али:

— Чего шнырять туда-сюда, как таракан? Шибко дурак-мубак, совсем польза нет!

Мистер Кроул выражался еще конкретнее:

— Пандер, хрен акулий, в рот тебе кляп! Какого черта здесь ошиваешься, другого места нет, что ли? Еще раз тут увижу, канат в жопу воткну!

Приказчик пытался сохранять царственное достоинство:

— Скорблю о вашем чрезмерном пыле, сэр.

Однако эти палубные прогулки раздражали не только матросов, но и Тарамони, чей голос все чаще звучал в голове Ноб Киссина, подзуживая спуститься в узилище, дабы приблизить ее к обретенному сыну. Эти уговоры породили яростный конфликт между внезапно возникающей матерью, которая жаждала утешить свое дитя, и той частью приказчика, что еще оставалась мирским человеком, скованным суетными правилами.

«Не могу я туда войти! — отнекивался Ноб Киссин. — Что обо мне подумают?» — «Какая разница? — настаивала матушка. — Ты же суперкарго, тебе все позволено».

Верно, Ноб Киссин был одним из немногих, имевших доступ в любую часть корабля. Как суперкарго приказчик постоянно встречался с капитаном, и его часто видели около офицерских кают, где иногда он приникал к двери Захария, надеясь вновь услышать свирель.

Тарамони об этом знала, и вскоре Ноб Киссин понял: чтобы матушка в нем возникла, он должен проникнуться всеми сторонами ее сущности, включая материнскую любовь. Ничего не поделаешь, он должен попасть в камеру.