Мачо чужой мечты

Сегодня днем, в районе трех часов, я приехал во двор, вылез из машины и пошел к подъезду.

— Папочка, — раздался звонкий голос, — папуся!

Я, естественно, не обратил никакого внимания на крик и устремился вперед, предвкушая чай, который сейчас заварю сам. Ленка, домработница Норы, не способна даже на такое элементарное действие.

— Папуся, — зазвенел в непосредственной близости голос, и чья-то цепкая ручонка вцепилась мне в ладонь.

Я обернулся и увидел Люсеньку, дочь соседа Евгения.

— Папочка, — заорала она, — зову, зову тебя, а ты не останавливаешься!

— Люся… — начал было я, но ребенок сделал круглые глаза и лихорадочно зашептал: — Дядя Ваня, спасите!

— Что такое?

— Вон там, на скамейке, сидит Раиска, моя классная, она же училка по русскому! Явилась поговорить с родителями! Слава богу, бабка Лида в парикмахерскую утопала, а папка раньше полуночи не придет.

— Но как?

— Скажите, что вы мой отец!

— Это невозможно.

— Почему?

— Я не похож на Евгения.

— Райка папу никогда не видела.

— Нет, нет, и не проси! — сказал я.

— Дядя-я-я Ва-а-а-аня! — протянула Люсенька.

Большая прозрачная слеза вытекла из правого глаза хитрюги и поползла по круглой щечке. Я, очень хорошо понимая, что стал объектом манипуляций, не смог справиться с собой и тихо сказал:

— Ладно, но, если Раиса Ивановна что-то заподозрит, вся ответственность ляжет на тебя.

— Папа пришел! — истошно завопила Люсенька, сделав вид, что не услышала моего последнего заявления.

Сухопарая тетка встала со скамейки и быстрым шагом пересекла детскую площадку.

— Вы Кузьма Прутков? — сердито осведомилась она.

Я сначала решил, что Раиса Ивановна издевается, но потом вспомнил про запись, столь опрометчиво сделанную мной в одном из дневников Люсеньки, и кивнул:

— Да, только не Кузьма, а Козьма!

— Так вот, господин Прутков, ваша дочь неуправляемая нахалка, она смеет спорить со мной, — метая молнии глазами, завела педагог, — обладает собственным мнением, высказывает его.

— Отрубите ей голову, — бормотнул я.

Люсенька хихикнула и пнула меня ногой, я опомнился, придал лицу выражение голодной гиены и заявил:

— Непременно приму строгие меры.