Мачо чужой мечты

«Человек слаб, — писал он, — мы больше похожи на животных, я не исключение, извиняет меня лишь одно: я хотел не только есть сладко, пить вкусно, жить весело, но желал приносить пользу, оттого и согласился сотрудничать с КГБ. Отказался бы доносить, не видать зрителям моих спектаклей. Скольким актерам я помог выжить, вы вспомните меня добрым словом, ребята. Да, стучал, но не на всех, а лишь на некоторых, жертвовал ими ради других, тех, кто благодаря мне остался в искусстве. Не судите, да не судимы будете. Про Свету я не знал, Господь с меня на том свете спросит.

Наказал он меня, а вы простите! Я сделал больше хорошего, чем плохого, вы взвесьте — и поймете».

Шок от произошедшего был таким сильным, что комментарий в прессе появился лишь через два дня после смерти Анчарова. Газеты, активно травившие режиссера, внезапно резко поменяли свою политику, теперь они начали защищать Константина Львовича. «Желтуха» опубликовала большое послание от старика Бутницкого, суть выступления патриарха советской музыки сводилась к простым вещам: все деятели культуры, выезжавшие в советское время за границу, непременно вызывались в КГБ, где давали согласие на сотрудничество, исключений не было, если порыться в архивах «комитетчиков», можно найти бумаги, подписанные такими именами, что жарко станет.

«Я сам не исключение, — честно признавался Бутницкий, — страшное время было. Может, Константин и настучал на кое-кого, зато он сумел сохранить театр, создать новую школу и помочь десяткам актеров».

За этой статьей, словно горошины из разорванного мешка, посыпались другие публикации.

Актеры спешили сказать хорошее слово об Анчарове. Одному он, используя свое влияние, помог получить квартиру, другому открыл путь на сцену, третьему одолжил денег и забыл стребовать долг, четвертого пристроил в больницу… Высшей точки накал эмоций достиг в день похорон Константина Львовича, именно на траурном митинге прозвучали слова:

— Великого режиссера убила желтая пресса.

И началось. Все средства массовой информации, словно бешеные собаки, налетели на «Треп».

Чего больше было в развернутой кампании: благородного негодования или желания утопить конкурентов? Ответить на этот вопрос трудно, но активнее всех камни в сотрудников «Трепа» швыряли корреспонденты «Желтухи» и «Клубнички».

Коэн, затаив дыхание, следил за разворачивающейся войной. В его душе, несмотря на окончательный разрыв с Юлей, жили добрые чувства к Чупининой, и Владимир не собирался предавать гласности известные ему факты.