ЛВ 3 (СИ)

Вздохнул леший тяжело, да и спросил сурово:

— Зачем, аспид?

И тогда поднял на него взгляд господин Аедан, да сказал так, что у меня мороз по коже прошелся:

— Потому что когда она встанет, то потащится шляться по Гиблому яру, исцеляя его. Хромая, с трудом ноги переставляя, от слабости падая, но возьмет и пойдет, и тебе и мне это ведомо. Возьми мавок, если что-то еще понадобится — говори как есть, я все достану, и все сделаю. А слышать «у меня не было выбора» от нее, я больше не хочу. И я больше не могу, леший.

Я так не могу!

Помрачнел лешенька сильнее прежнего. Заскрежетал суставами, затрещал корой древесной, тело его покрывающей, да так сказал:

— Послушай, господин Аедан, выбора — не было.

Молча аспид на него глядел. Молча, да недобро.

— Ты пойми, — продолжил лешенька, — Заповедный лес это тебе не простой лес. Мавки это хорошо. Не знаю, как достал, но для леса мавки помощь дополнительная. Дополнительная, аспид, а не основная. Понимаешь ты это?

И тут аспид возьми да и прорычи:

— Да она погибнет так, леса ваши Заповедные спасая, понимаешь ли ты это?!

Усмехнулся леший, головой покачал укоризненно, да и ответил:"

"— Она у тебя браслет обручальный добром просила.

Могла бы отнять. Могла бы чащу призвать и заставить тебя снять его. Могла бы… а она тебя, тролля тупоголового упрямого, пожалела. По глупости, да. Больше двух лет я знаю ее, а таких глупостей Веся не совершала никогда. Никогда, аспид, до того дня, как архимага этого обнаружила приблудного. И началось… Об осторожности забыла, она же к людям привязана сильнее, чем к лесу, вот и понеслось. Мага этого защищала, как могла, а когда он в Гиблый яр сунулся — за ним пошла, не раздумывая. Только вот тогда были на ней артефакты могучие, да амулеты защитные — и в ту ночь она потеряла их все. Один только наруч обручальный остался, и его она отдала тебе, о тебе заботясь. О тебе, чтобы ни говорила, но о тебе беспокоилась. И вот он итог, аспид, ты с гордостью своей остался, а она без сил, с ребрами сломанными, да с ранами страшными.

Промолчал аспид, сказать ему было нечего.

— Мавками займусь, — продолжил лешенька, — а ты, коли совесть еще осталась, не ставь ее перед выбором между твоей гордостью, да ее жизнью.

И уж повернулся было леший, чтобы ступить на тропу заповедную да сразу к Заводи перенестись, как аспид вслед ему сказал:

— Нет у меня больше гордости, тревога сожрала ее без остатка. А отдать браслет я не мог — одна у меня ниточка оставалась, последняя соломинка.