Лунный жаворонок

 – Он читал статью про меня, а потом стал расспрашивать про всякое разное, и я испугалась и сбежала. А потом побоялась возвращаться, поэтому дошла до остановки и села на трамвай.

– Почему ты не пошла к учителю или охранникам? Почему не позвонила в полицию?

– Не подумала, наверное. Я просто хотела уйти от него подальше. – Она дернула себя за ресницы."

"– Перестань так делать, – недовольно велела мама, закрывая глаза и качая головой, а затем тяжело вздохнула: – Ладно, главное, что с тобой все хорошо. Но если такое снова произойдет, сразу беги к взрослым, поняла?

Софи кивнула.

– Хорошо. – Мама потерла нахмуренный лоб – она всегда хмурилась, когда нервничала. – Вот именно поэтому мы с твоим отцом расстроились из-за статьи. В нашем мире опасно выделяться – никогда не знаешь, что сделает какой-нибудь чудак, если тебя найдет.

Софи лучше всех понимала, как опасно выделяться. Всю жизнь ее дразнили, мучили и задирали.

– Со мной все хорошо, мам. Правда.

Мать тяжело и расстроенно вздохнула:

– Знаю, просто так бы хотелось…

Она недоговорила, и Софи закрыла глаза, жалея, что не может заглушить продолжение мысли.

«…чтобы ты была нормальной, как твоя сестра».

Слова пронзили сердце Софи крохотной булавкой. Вот что самое тяжелое в судьбе телепатки – слышать, что на самом деле думают твои родители.

Она знала, что мама не подразумевала ничего плохого. Но от слов все равно было больно.

Мама крепко обняла ее:

– Просто будь осторожнее, Софи. Я не знаю, что делать, если с тобой что-то случится.

– Знаю, мам.

В дом зашел отец, и мама отпустила ее.

– С возвращением, дорогой! Ужин будет готов через десять минут, – крикнула она ему. – Эми! – добавила она громче, чтобы наверху было слышно. – Пора спускаться!

Софи прошла за мамой на кухню, чувствуя, как крутит живот. Стертый линолеум, светлые стены, безвкусные безделушки – после блестящих городов, которые показал ей Фитц, все казалось таким затрапезным. Неужели ее дом там?

Неужели ее дом здесь?

Отец поцеловал ее в щеку и поставил на стол потрепанный портфель.

– Как поживает моя Сойка? – спросил он, подмигивая.

Софи скривилась. Он звал ее так с младенчества – видимо, потому, что собственное имя давалось ей тяжеловато, она выговаривала только «Сои». Софи уже сотни – нет, тысячи раз просила его прекратить. Но он не слушал.

Мама сняла крышку с одной из кипящих кастрюль, и воздух наполнился запахом чеснока и сливок. Она протянула Софи вилки:

– Твоя очередь накрывать на стол.

– Да уж, Сойка.