Лозоходец

Меня переводили на лёгкий труд, а там и пайка другая, чуть не околел с голодухи, сам попросился обратно."

"Я вспомнил измождённый вид Васи. Долго ли протянет он здесь? Сумеет ли дожить до освобождения? А Пашка?

Широкая тропа вьётся над ручьём, странно, но я ощущаю его силу, будто он зовёт меня. Я долго не был у воды, может, поэтому и обострилась чуйка?

Узкое ущелье тянулось и тянулось вдаль, серые каменистые склоны, за которые цеплялась мёртвая трава. Даже снег не задерживался на них, его сносило вниз шквалистым ветром.

Идти против него было трудно, я нахлобучил пониже шапку, закутался в воротник тулупа: всё одно – пробирает до самых жил. Я мёрзну здесь постоянно, и это состояние, похожее на простудный озноб, уже делается привычным.

Конвоиры подгоняют нас, торопятся дойти до места. Постепенно ущелье становится шире, и мы выходим к площадке, где стоят длинные деревянные короба. К шахтам, что виднеются внизу, проложены хлипкие шаткие мостки. Каждому выдают лопату и телегу, став друг за другом, мы отправляемся вниз, к туннелям.

В них сыро и мрачно, стены укреплены деревянными столбами. Света нет, и когда входишь с улицы ничего не видно. Почти на ощупь добираемся до нужного места, сгребаем породу в тележки.

– Сыпь поболе, – советует нам с Мишей Григорий, – а то нормы не выйдет.

Интересно, как её считают, если мы все скидываем породу в одну лохань, где её потом промывают. Наша норма – восемь грамм за смену. Это много или мало? Сколько драгоценного металла в ней (породе) содержится?

Я нагружаю телегу под завязку, пока с неё не начинает сыпаться, и пытаюсь катить наверх.

Под тяжестью грунта колесо клинит, приходится прилагать все усилия, чтобы толкать её вперёд. По земле ещё ничего, а вот на мостках беда. Тележка то и дело норовит соскользнуть с них, опрокинется, потянет за собой, а высота в иных местах приличная, метров под семь. Когда мне всё-таки удаётся добраться до промывочной, кажется, что второго раза я просто не осилю. Ссыпаю содержимое в корыто, из ручья туда таскают воду, другие разгребают руду, разбивают на мелкие фракции, промывают, отсеивая ненужное.

И снова спуск, и снова тёмное подземелье. Мы уже не разговариваем друг с другом, не хватает сил. Странно, но теперь подъём будто легче, наверное, пообвыкся. И так раз за разом. Через пару часов организм сдаётся. Руки не в силах поднять полную лопату, она то и дело выскользает, за что я получаю пару раз прикладом от конвойного.