Лорд-обольститель

Иви переехала к нам и никогда об этом не жалела. Впрочем, как и все мы, которые зависели от нее. Она была весьма квалифицированной экономкой, занималась домашним хозяйством, присматривала за слугами, исполняла роль компаньонки и камеристки при матери, а меня окружила поистине материнской заботой. Все это позволяло отцу работать, не отвлекаясь на решение бытовых проблем.

Итак, у нас была Иви. Она организовывала небольшие вечеринки для мамы и принимала отцовских заказчиков. Если отцу приходилось уезжать (что случалось достаточно часто), он мог быть совершенно спокоен, зная, что Иви о нас позаботится должным образом.

Когда отец возвращался, мама с огромным интересом слушала его рассказы. Ей нравилось считать своего мужа знаменитым художником, чьи работы пользуются большим спросом, хотя сами по себе эти работы ее не особенно занимали. Я видела, как ее глаза подергиваются пеленой непонимания всякий раз, когда он принимался с энтузиазмом говорить о живописи. Зато я отлично понимала его, потому что в моих жилах текла кровь Коллисонов.

Я чувствовала себя по-настоящему счастливой только тогда, когда держала в руке тонкую соболью кисточку и легкими движениями наносила уверенные мазки на пергамент или пластину из слоновой кости."

"Я, как и мама, носила имя Кэтрин, но чтобы не путать, меня называли Кейт. Я была совершенно не похожа ни на мать, ни на отца. Мои волосы и кожа были значительно темнее, чем у них.

— Привет из шестнадцатого века, — пояснял отец, который, разумеется, был опытным экспертом во всем, что касалось внешности.

 — Должно быть, ты как две капли воды похожа на кого-нибудь из наших предков, Кейт. Эти высокие скулы и рыжинка в волосах. И золотисто-карие глаза. Такой цвет очень трудно передать. Чтобы получить его, надо тщательно смешивать множество разных красок. Я не люблю, когда приходится заниматься чем-то подобным. В результате может получиться ужасная мазня.

Работа как-то ненавязчиво, но при этом неизменно становилась главной темой наших разговоров, о чем бы изначально ни шла речь.

Мне было лет шесть, когда я дала свой торжественный обет под воздействием подслушанных разговоров слуг о том, что рождение дочери стало большим разочарованием для отца.

Я тогда вошла в студию, остановилась перед высоким окном, сквозь которое струился яркий утренний свет, и произнесла:

— Я стану великим художником. Мои миниатюры будут самыми-самыми лучшими.