Люфтваффельники

Ребята молча проводили меня «понимающими» взглядами — дело швах, к бабке не ходи, а что поделать?! Подошел к знакомому кабинету на первом этаже (который обычно все курсанты и прапорщики настороженно обходили «десятой» дорогой), постучал и, не дождавшись ответа, открыл обшарпанную дверь и «смело» вошел.

За хаотично захламленным столом сидел багровый от праведного гнева хмурый полковник с угрожающе надутыми щеками и страшно выпученными глазами. В полной боеготовности, так сказать. В ожидании неминуемого процесса, в предвкушении акта неизбежной любви, причем, в самой грязной и извращенной форме, не иначе…

— Товарищ полковник, старший по посудомойке 1-го батальона, курсан…

— Трое суток ареста!

— За что, това…

— Пять суток!

— Товарищ полко…

— Семь!!! Семь суток ареста, твою мать…

Я как-то сразу догадался, что в данной ситуации продуктивного и паритетного диалога явно не получится и поэтому вполне удовлетворенный начисленным сроком заключения, поспешил своевременно и церемонно откланяться, пока длительность моего пребывания в уютной камере училищного «санатория» не превысила все разумные пределы.

И не дай Бог, чтобы местом моего «заслуженного» отдыха стала гарнизонная гауптвахта (оттуда, как правило, раньше 30-ти суток еще никто не возвращался — то заботливый комендант добавит, то душевный нач. гуаптвахты подкинет, оно и понятно — искренне жаль с курсантами расставаться, привыкают к ним, как к родным, вот и оттягивают всячески момент «долгожданного» освобождения, чтобы в тоске неразделенной и безответной любви не мучаться).

Попрощавшись с заметно погрустневшими парнями из дружной и сплоченной команды «ди-джеев», я с чувством полной апатии и законченной безысходности побрел в роту, дабы в строгом соответствии с требованием Общевоинских Уставов, немедленно доложить своему непосредственному командиру об объявленном аресте и с его «монаршего» благословления, занять место в «уютной» камере училищной гауптвахты. Хоть высплюсь, наконец, «нет худа без добра», что ни говори.

Выяснив у дневального по роте, лениво подпирающего тумбочку, что наш командир 4-й роты находится на архи-супер-мега-гипер-важном совещании в политотделе училища, я пошел «сдаваться» лейтенанту Зайчику, который, важно восседая в канцелярии роты, традиционно трещал по телефону с очередной дамой сердца.