Иван Опалин

«Журналист… ездит по всему миру… пишет статьи… отличное прикрытие для разведывательной работы… Но даже если и нет… а вдруг он поедет брать к Троцкому интервью и узнает агента? Или еще проще — заинтересуется и станет наводить справки о лице, изображенном на фотографии?»

И Дикинсон был уничтожен, а смерть его обставили так, будто он стал жертвой собственной неосторожности. Однако фото по-прежнему оставалось у Доманина и представляло потенциальную угрозу.

«Что было дальше? Снимок решили украсть? Поэтому залезли в квартиру, когда считали, что фотографа нет дома? Чего-то не учли… и Доманин был у себя… В результате — еще одно убийство.

А фото не нашли, потому что его в спешке прихватил Терехов… И тогда кто-то где-то принял решение — попытаться исправить положение, уничтожив всех, кто в „Национале“ видел фотографию… А чтобы никто не догадался, два убийства обставили так, словно за ними стоял „комаровец“, а Радкевичу организовали несчастный случай. Но не все шло так, как они предполагали — Орешников запаниковал и перевез тело Пыжовой на Никитский бульвар. Он говорил мне о своем ощущении, что за ним следили… И скорее всего он был прав. Пять человек погибли из-за того, что оказались причастны к тайне, о которой никто из них не имел ни малейшего понятия… Арагонский фронт, черт подери! И самое скверное, даже поделать ничего нельзя… ничего».

Опалин разрезал фото на мелкие кусочки и стал один за другим поджигать, следя, как они сгорают дотла. Открыл окно, чтобы окончательно выветрился запах горелой бумаги и пленки, и только сейчас заметил, что идет дождь.

Ему сразу расхотелось возвращаться домой. Он вспомнил, что в кабинете, в нише за шкафом, до сих пор стоит его тахта, на которой он спал когда-то. Убавив свет до минимума, Опалин добрался до нее, лег и вскоре погрузился в сон.

Театральная площадь

Глава 1. Двое в ночи

Я бы на вашем месте хоть раз в театр сходил.

М. Булгаков, «Собачье сердце»"

"Сумерки плывут над Москвой. Вдоль улиц протянулись цепи желтых огней, в черном небе холодная пятнистая луна то спрячется за облако, то выглянет из него.

Громада ЦУМа — бывшего «Мюр и Мерилиз» — топорщится во тьме, как готический замок, каким-то чудом перенесенный в центр советской столицы. На улице Горького, бывшей Тверской, уже начинают закрываться шумные рестораны, иссякают льющиеся из дверей волны джаза. Изредка проносятся машины, прорезая ночь светом фар. Сквер напротив Большого театра тих и темен, и молчит выключенный в эту пору года фонтан.