Иван Опалин

 — Кстати, граф, раз уж у вас такая хорошая память: правда ли, что когда выяснилось, что я не разбился насмерть, ваша родственница графиня Игнатьева сказала: «Удивительно крепкие головы у простого народа», и изволила при этом весело рассмеяться? Моя мать уверяла, будто именно так все и было, и после этого ненавидела графиню до конца своих дней.

Собеседник Опалина нахмурился.

— Послушайте, Иван Григорьевич… Я все понимаю, но, может быть, не стоит? Вы выиграли. Мы проиграли. Удовольствуйтесь же этим, и не надо… не надо мстить тем, кто и так оказался жалким банкротом и все потерял.

— А вы всерьез полагали, что можете выиграть? При таком отношении к людям?

— И поэтому вы считаете себя вправе обращаться с нами еще хуже, чем мы когда-то обращались с вами? На всякий случай, если вы запамятовали — я, милостивый государь, никого с лестницы не сталкивал и над страданиями детей не смеялся. Что же до графини, то можете мне поверить, это совершенно сломленный человек. Она долгое время считала меня мертвым, и когда я вошел в ее комнату в качестве электрика… да, этого момента я никогда не забуду.

— Не говорите ерунды.

— Не буду. — Родионов усмехнулся. — Я, собственно, выпил, хоть и зарекся когда-то прикасаться к спиртному. Вино и водка самым плачевным образом развязывают мне язык. Я начинаю вспоминать, как был кавалергардом, участвовал в скачках и один раз даже дрался на дуэли.

Опалин внимательно посмотрел на своего странного собеседника и подошел к столу. Так и есть — бутылка водки, на четверть примерно пустая, банка рыбных консервов, батон хлеба.

— Бросайте пить, граф, — сказал Опалин серьезно. — Ничего хорошего из этого не выйдет. — Он поглядел на фотографию на стене. — Ваша лошадь?

— Изольда. Любимая.

— Какой еще повод?

— А вы что же, газет не читали?

— Я… м-м… просматривал, кажется. Но ничего особенного не заметил.

— Боже мой, — простонал Родионов, падая в старенькое кресло. — Вот как проходит мирская слава. Там «Правда» на столе… Коротенькая такая заметочка.