Любовь без поцелуев (СИ)

– Макс, Макс, ёб твою мать! – удар в солнечное сплетение вышиб мне остатки воздуха из легких. – Туда смотри! Там лестница, видишь?

О чём это он? Какая лестница? Зачем лестница?

– Давай, ну! – он дёрнул меня за руку и я почувствовал, что рука у него скользкая, – он всё вытирал ей бегущую по лицу кровь. В другой руке у него был пистолет. Откуда у него пистолет? – Хватайся и сразу вверх! Не оглядывайся, соберись, ёб твою мать, они щас срастят, куда мы съебались!

Я не успел ничего ни сказать, ни подумать – меня подкинуло в воздух.

Перекладины пожарной лестницы оказались совсем рядом и я вцепился в них – это был шанс убежать, наконец, спрятаться… В побитых стеклоблоках я видел отблески фонарей – нас искали. Ржавчина и остатки краски сыпались мне на лицо, ладонь, испачканная кровью, скользила. Быстрей, ещё быстрей, я смогу, я сбегу! И только когда лестница заскрипела и вздрогнула, я вспомнил о Стасе. Его подсадить было некому, даже я бы этого не смог. Но Стас забрался на лестницу, и хоть она скрипела под нами, хоть и вылетел один из болтов недалеко от моего лица, но лестница выдержала.

– Отползай, быстро! – прошипел Стас мне в ухо. И я пополз, чувствуя, как обдираю одежду о старую крышу, как впивается мусор в содранную на коленях кожу. Наконец мы доползли до укрытия – видимо, выхода на крышу, там была дверь, кажется.

– Бля, твою мать… Макс, расстегни мне куртку… Бля, рука немеет, сссука… Да осторожней, бля!

У меня тряслись руки, я еле ухватил собачку и всё же кое-как расстегнул. И почувствовал, что шершавая поверхность крыши накренилась, как палуба тонущего «Титаника». Большая часть рубашки Стаса была залита кровью. Из разбитой брови столько не вытечет.

– С-с-стас, ч-что…

– Подстрелили, бля… Снимай куртку, потом рубашку.

– З-за…

– Перетянуть эту хуйню! Тихо-тихо давай, вот так.

Тут было не темно, где-то вдалеке горели фонари, целая река искусственного света, там были люди, свет, жизнь, кто-нибудь, кого можно позвать на помощь, чтобы это закончилось, о господи, чтобы кто-нибудь пришёл и что-нибудь, наконец, сделал, ну, не я же должен…

– Тебе не больно? – рубашка была тяжелой от крови, на майке почти не осталось сухого места.