Любовь без поцелуев (СИ)

Игорь приходит и стоит всегда с несчастным видом, как будто ему там кто-то деньги должен был и не отдал. Танкист заваливается, пытается там иногда что-то изобразить. Иногда приходит Рэй. Он умеет танцевать, но обычно сидит – меняет кассеты, смотрит, чтоб нигде ничего не отходило, не шумело, потому что аппаратура у нас дерьмовая. Банни не ходит: «Дискотеки – для шлюх». Ну, её послушать, так краситься – для шлюх, серьги – для шлюх, юбки, каблуки… Хотя, хрен знает. Мне обязательно нужно быть в самом начале и в конце. Ну, и так, иногда посматривать, чтоб там без всякого.

– Ну, как я смотрюсь?

Макс вырядился опять в какие-то особенные джинсы, как будто краской заляпанные и драные, но, ясен хер, дорогущие. И в фиолетовую толстовку с вырезом треугольным. Ремень с заклёпками, цепочками и здоровенной бляхой в виде листка «ганжи» (таким по жопе получить, наверное, невесело) и кулон – в виде армейского жетона со знаком доллара и евро – на шею. Он охрененно был во всём этом красив, вещи сидели на нём, как влитые. Ему шло.

Он не был похож на бабу или как я всегда представлял себе разодетых гомиков. Он был красив, в дорогой яркой одежде, с этим ремнём, кулоном. Он был охрененно красив сейчас, из другого мира, из другой жизни.

– Ну и пидорские шмотки… И нахрена тебе столько всего? Это уже какие джинсы по счёту?

– А что в этом плохого? Меня уже тошнит от этих синих рубашек… Я всю жизнь буду ненавидеть это сочетание – чёрные брюки и синяя рубашка, у меня на них аллергия начнётся. Ты бы хоть футболку надел какую!"

"Макс пару раз пытался на меня что-то из своего напялить, но бесполезно – только пара свитеров и маек, да и те в такой обтяг, что даже Макс решил, что это неприлично, – «ты как норвежский хастлер на улицах Берлина в этом» (почему именно норвежский и Берлина – я так и не догнал).

Ещё я знал и часто сам смотрел, как по вечерам Макс доставал свои шмотки из чемодана и начинал переодеваться, разбрасывая их по комнате, заваливая всё яркими футболками, своими разноцветными трусами, блестящими ремнями и всякой подобной хуетой. «Я умираю, мне физически плохо от этих тусклых красок. Тут всё никакое, всё какое-то выцветшее, замызганное. Эта форма, эти стены, парты… И снег всё засыпал. А если и есть что-то яркое, то оно, как помада наших учителей, мерзкое. Я с ума схожу, у меня физическая потребность в чём-то таком новом, свежем, в каких-то переменах.» Я понимал его, в общем-то. Такое тут бывает, особенно в ноябре и феврале. Когда уже всё заебало так, что сил нет.