Лилия между тернами

И в этот момент пальцы в моем лоне стали толкаться резче, а сзади в меня мягко, но неумолимо стал проникать еще один жесткий палец Риммана. Я закричала от шока и наслаждения, когда ощутила их соприкосновение через тонкую, предельно чувствительную преграду внутри меня.

— Давай, Ники! — скомандовал Римман, и это сработало как детонатор.

Я взорвалась, крича и извиваясь, боясь, что умираю и одновременно желая этого невыносимо.

Меня еще трясло и подбрасывало на постели, а раскаленное тело Риммана уже вжало меня в постель.

— Ники, ты даже не представляешь, что я чувствую, когда ты так сжимаешь меня внутри! Ты словно сжигаешь меня каждым этим сокращением, — прохрипел он. — Как же я хочу врываться в тебя так жестко, как только способно выдержать твое тело!

— Ну, так сделай это! — ответила я, желая почувствовать его, когда он отпустит себя.

— Нет. Еще не сейчас, моя сладкая, но скоро! — и Рим толкнулся вперед. — Очень скоро, — и моё тело сотрясает новый резкий удар бедер. — Я буду в тебе везде, — толчки нарастают, подчиняя меня. — Ты не сможешь отказать мне ни в чем, — темп сводит меня с ума, он чуть медленней того, что должен опять разорвать меня на сотни осколков, и я знаю, что это новый круг моего сладкого ада.

Я не могу отвечать, и Рим, пытая меня, еще больше замедляется.

— Ответь мне, моя сладкая, ты ведь никогда ни в чем мне не откажешь? — его голос хрипит у самого моего уха, а бедра продолжают виртуозный танец, вытаскивающий из меня душу. — Скажи мне, Ники. Скажи, что в твоём теле нет для меня запретных зон. Скажи, что оно моё.

— Твоё! — выдыхаю я так, словно это мой последний вздох.

Господи, разве он не понимает, что я и так принадлежу ему, вся, без остатка, до дна, до пепла.

— Скажи, что ты моя! — хрип Риммана превращается в рык.

— Я твоя, твоя, Рим! — разве он не видит? — Умоляю, не мучай меня больше!

— Чего ты хочешь, моя принцесса?

— Сильнее, я хочу сильнее и быстрее, Рим! — мой голос полон отчаяния.

— Все, что захочешь, моя сладкая девочка!

И Рим дает мне скорость и силу, от которой я улетаю в невесомость, бессильно выдыхая, потому что на крик больше нет сил.