Лихой гимназист

Я сообщу учителям об уважительно причине вашего отсутствия.

Вскоре я уже мчал на бричке к фамильному особняку.

Новость меня обескуражила. Даже мысли не приходило, зачем бате понадобилось стреляться со своим двоюродным братом. Что у них за разборки? Эта семейка преподносила всё больше сюрпризов. И пусть никто, кроме сестры, не ждал меня дома с распростёртыми объятиями, надо было съездить.

В передней меня встретил Емельян, облачённый в свою малиновую ливрею. Лицо слуги было преисполнено печали.

— Как хорошо, что вы приехали, Алексей Александрович, — произнёс он.

— Батюшка-то совсем плох. Стрелялись вчера с Тимофеем Марковичем. В грудь ранены.

— Что врач говорит?

— Дохтур-то приходил, да. Говорит, может, и поправится. Да только плох ваш батюшка. Очень плох.

— А с Тимофеем Марковичем что? — я вытер ноги, кинул фуражку на шкаф, портфель — на пол, и прошёл в следующую комнату.

— Говорят, тоже подстрелили. А жив он, али нет — никто не знает.

В доме, как всегда, было тихо. Только настенные часы тикали, напоминая о том, что даже среди этой застывшей старины время по-прежнему идёт вперёд.

В гостиной за столом сидели Ольга и Софья Матвеевна. Сестра читала книгу, Софья Матвеевна вязала. Нос и глаза Ольги покраснели от недавних слёз.

Увидев меня, девушка встрепенулась.

— Я так рада тебя видеть, Алексей, — сказала она. — Думала, не приедешь. Емельян ещё вчера утром отвёз письмо в твоё общежитие.

— Отец у себя?

— Лежит в кровати, — произнесла Софья Матвеевна.

— Он не хотел, чтобы вы приезжали, но вы всё же пойдите и прощения просите. Вдруг последний раз видитесь. Потом ведь жалеть будете, не отмолите грех-то.

— Он настолько плох?

— Мы не знаем, — произнесла сестра. — Доктор ничего определённого не говорит.

— Шарлатаны они, — проворчала Софья Матвеевна. — Как есть шарлатаны. Целителя вот позвали. Только на него и уповаем родимого. Да он только завтра теперь прибудет.

— А ты тоже не знаешь, почему они с дядей стрелялись? — спросил я сестру.

— Нет, — покачала она головой с таким видом, словно вновь была готова расплакаться.

— Ничего не говорит, — добавила Софья Матвеевна. — Молчит, будто воды в рот набрал, упрямец. Одному Господу ведомо, из-за чего у них раздор вышел. Они и раньше бывало спорили, но чтоб так… — старушка сокрушённо вздохнула и покачала головой.

Когда я вошёл в спальню, отец лежал в кровати, накрытый одеялом и обложенный подушками. В помещении царил полумрак.