Лихие гости

Впрочем, огорчения начались, когда появилась в доме высокая, сухопарая англичанка, нанятая Любовью Сергеевной для воспитания, обучения языкам и привития хороших манер Мишатке. Если с учением никаких сложностей не возникало — он на лету все схватывал, — то с хорошими манерами дело обстояло худо. Мишатка никак не мог справиться с вилками, ножами и ложками, путался в них, ронял на пол, а при удобном случае старался улизнуть в людскую, где из чашек ему дозволялось таскать хоть руками, хоть ногами. Миссис Дженни, освоившись, решительно отправлялась в людскую, молча брала Мишатку за руку и вела в дом, где подробно рассказывала обо всех прегрешениях своего воспитанника.

— Мишенька, родной мой, — тихим голосом внушала Любовь Сергеевна, целуя его в маковку, — ты вырастешь, тебя станут принимать в приличном обществе, а ты руками из тарелок будешь кушать? Над тобой будут смеяться, а я тебе этого не желаю. Ты ведь любишь меня, не хочешь огорчать, будь добрым, слушайся миссис Дженни…

Сухопарую Дженни, с ее витыми косичками, с неизменным лорнетом в руке и со скрипучим голосом, Мишатка тихо ненавидел, тем более что не любил ее и Илья, отзываясь, как всегда, кратко, но выразительно:

— Вехотка жеваная, а не баба…

Но именно миссис Дженни, сама того не подозревая, подвигла Мишатку к полному исправлению.

— Мальчика трудно воспитать. Он никогда не станет истинным джентльменом. Низкое происхождение — это как родимое пятно, его не выведешь.

Любовь Сергеевна тихим, но решительным голосом властно ее перебила:

— Голубушка, давайте договоримся раз и навсегда. Вы этих слов не говорили, а я их не слышала. Мишатка — мой сын, пусть и приемный. Но он мой сын. Потрудитесь запомнить.

— Хорошо, — кротко согласилась миссис Дженни: видно, поняла сразу, что опасений своих вслух ей высказывать не следовало.

А сам Мишатка сидел в это время под окном, натягивая на лук веревочную тетиву, и все прекрасно слышал.

И стал Мишатка, в самое короткое время, совсем другим. Словно переродился.