Летний сад

Мы пожертвуем миллионами наших людей, десятками миллионов, не какой-нибудь вшивой полусотней тысяч! Никакая цена для нас не кажется слишком высокой, никакие жертвы не слишком велики. Мы верим в эту войну, а вы – нет. Вы сами в нее не верите, ваша страна в нее не верит, ваши политики в нее не верят. Да, ваши политики и журналисты уж точно в нее не верят. – Мун Лай ласково улыбнулась. – На деле они так много делают за нас, они разрушают дух нашего американского врага. А когда вы уйдете, Южный Вьетнам, несмотря на всю вашу тренировку, не продержится и недели.

Она говорила так мягко; ее голос звучал мелодично; она ни разу не повысила тона; слова слетали с ее языка как бабочки. И она улыбалась! Но ее слова… Александру вдруг вспомнилось некое стихотворение. Когда Мун Лай говорила таким нежным голоском, это звучало… Как это было у Джона Драйдена?…Как невесомые снежинки, что таяли, едва сорвавшись с губ… Но ее слова были нелепы. Александру хотелось сказать: я ничего не понимаю, говори по-английски.

Но он понимал.

"Его зачаровали ее голос и ее большой живот. Она была похожа на Таню, когда та ходила на восьмом месяце беременности, когда она не могла подняться с дивана или с кровати без помощи Александра, даже повернуться не могла, не пошатнувшись, и он ходил за ней, постоянно протягивая к ней руки на случай, если она споткнется или у нее закружится голова.

Александр колебался. Но в ответ на все, что он только что услышал, он смог сказать лишь одно:

– Но ведь и южные вьетнамцы верят в свою войну, разве нет?

– Нет.

– Мой сын не какой-нибудь чертов наемник.

– Да, твой сын не таков, – согласилась Мун Лай, неподвижная и спокойная. – Он один из полумиллиона… – Она помолчала, моргнула. – Но знаешь что? Он тоже не верит больше в эту войну. О, он думал, что верит. Пока не встретил меня, он думал, что верит. И когда он женился на мне, он все еще думал, что верит. Но он никогда не спрашивал меня, из Южного ли я Вьетнама! Он женился на мне мгновенно, когда я ему сказала, что беременна, и он никогда не спрашивал, его ли это ребенок.

Александр стиснул кулаки, сострадание понемногу покидало его.

– Да. Потому что он верил тебе.

Мун Лай покачала головой:

– Далеко не полностью. Когда он открыл глаза здесь, в Кумкау, и увидел, где находится, и стал просить за меня, меня привели к нему, беременную и связанную, и приказали ему говорить.