Летний сад

– Александр…

– Не подходи ко мне!

Он поднялся на террасу, схватил деревянную скамью-качалку, которую сам сделал для них, поднял ее над головой и швырнул на землю. Перепрыгнув через перила, он подхватил брошенный топор и опустил его на скамью, на которой они сидели и качались каждый вечер; топор взлетал в ночном воздухе, как коса, рубя на части всю их жизнь.

А потом он подошел к Татьяне, потный, задыхающийся.

Видя его безумные глаза, Татьяна попятилась, зацепилась в спешке ногой за ногу, села на пол террасы.

– Александр, перестань! – крикнула она, вскидывая руки. – Я не могу с тобой разобраться, когда ты такой!

– Так ты хочешь со мной разобраться, вот как? Ладно, давай, я твой мужчина, разбирайся.

Его черная футболка висела на нем клочьями, штаны были грязными, кулаки сжаты, руки вскинуты.

– Вот я – давай, Татьяна, вставай и разбирайся, черт побери!

– Пожалуйста! Ты меня пугаешь…

Ей трудно было говорить из-за онемевшей челюсти. Она сидела на полу, дрожа, закрыв лицо ладонями.

– Пожалуйста, возьми себя в руки!

– Я тебе снова и снова повторяю – это ты должна держать себя в руках! – сказал он, возвышаясь над ней, без малейшего раскаяния.

– Хорошо. Хорошо. Просто…

Ему нужно было, чтобы она встала, и она постаралась, держась за перила и кое-как подняв себя на ноги. Она стояла, маленькая, испуганная и дрожащая перед ним, потным, огромным, обезумевшим, и она сделала то единственное, что делала всегда, когда не знала, как что-то изменить к лучшему, но когда хотела его успокоить, утешить, привести невозможное к терпимому уровню.

– Вот я, Шура, – прошептала она, подняв голову, протягивая к нему ладони. – Вот я. Хорошо? Я больше не кричу.

– Да, ты просто образец добродетели, – сказал Александр, отворачиваясь. – Спокойная, легкая как перышко.

Татьяна не знала, что сказать. «То, что я говорила… ты ведь знаешь, я этого не имела в виду, – неслышно произнесла она, лишь ее губы слегка шевелились. – Мне просто было больно…»"

"Он не услышал.