Лесной глуши неведомые тропы

Меня обдало хмельным зловонием — старые духи, сколько же он выдул этого пойла? — но я пересилила отвращение и попыталась расстегнуть застежки брони на широких плечах.

Это оказалось непросто — снимать с мужчины доспехи. Однако я справилась, и в конце концов он остался лишь в рваном кожаном подлатнике поверх несвежей рубахи да в латаных кожаных штанах, заправленных в высокие изрядно поношенные сапоги. Запах хмеля теперь смешался с крепким запахом пота — мужского и лошадиного. Превозмогая дурноту, я помогла ему подняться и сесть на лежанку матери.

— Ты кто? — он таращился на меня, словно видел впервые в жизни.

Будто не я только что помогала ему избавиться от груды железа.

— Илва.

— Илва, — повторил он и снова икнул. — Почему ты в моем доме?

— Теперь это мой дом, — возразила я и на всякий случай отступила назад.

— Врешь, бабья твоя душа! — рявкнул Тур и саданул по лежанке кулачищем. — Это мой дом! И всегда был мой! Где моя мать? Говори!

— Умерла.

Мгновение он сидел, потрясенный, а потом уронил лохматую голову на руки и затрясся в рыданиях.

— Пожалуйста, — тихо попросила я, дождавшись, пока его рыдания превратятся в редкие всхлипы, — уходи отсюда.

— Убирайся вон! — заорал он, вновь поднимая перекошенное от злости мокрое лицо и глядя на меня бешеными глазами. — Вон, воровка!

В страхе я отпрянула к изножью своей лежанки, но изба Ульвы была не столь уж просторной — между нами все еще было совсем небольшое расстояние.

— Тряси твою душу! — пьяный Тур не унимался и, громко рыча, уже стаскивал с себя второй сапог. — Проваливай из моего дома!

Я не стала дожидаться грядущей расправы, метнулась к выходу, подхватила висящую у порога овчинку вместе с платком, сунула ноги в валенки и юркнула во двор.

Второй сапог ударился в уже затворенную дверь.

Всхлипнув, я растерянно оглядела двор. В крытом стойле, где раньше у нас жила корова, бил хвостом стреноженный конь, укрытый длинной попоной. Завидев меня, животное злобно фыркнуло — да уж, зверюга под стать хозяину… Чтобы не видеть ни единого напоминания о своей горькой участи, я подняла лицо вверх. Ночь стояла ясная: звезды россыпью усеивали черный бархат неба, яркая луна заманчивым кусочком сыра висела среди них.