Легендо

Он не вполне человек – или, скорее, вообще не человек. Он – некое волшебное существо, иное, неправильное. Мойра, одним словом.

И Телла его поцеловала.

– Вот уж не думал, что ты настолько изумишься. Посланная мной монета была довольно прозрачным намеком.

Джекс потянулся к Телле и осторожно пригладил один из ее локонов; теперь его руки действовали намного нежнее, чем несколько минут назад. Ей хотелось разозлиться, закричать, ударить его по покрасневшему рту, но, похоже, он околдовал и ее тоже, как и весь бальный зал.

– Что ты сделал с людьми? – выдохнула она.

– Остановил их сердца. Это сродни остановке времени: долго не продлится, чего не могу сказать о твоем собственном сердце. – Усмехнувшись, он вперил холодный взгляд ей в грудь.

Телла судорожно втянула ртом воздух – похоже, на иное проявление чувств она была неспособна. Когда они с Джексом танцевали, ее сердце бешено колотилось, по венам текла жаркая кровь. Теперь же сердцебиение замедлилось, превратившись в слабое эхо того, чем должно было быть.

– Я умираю?

– Пока нет.

У Теллы подогнулись колени, а Джекс весело сверкнул глазами.

– Это так забавно, что даже не хочется говорить, однако, должен: у тебя еще есть шанс спастись.

– Каким образом?

– Выполни вторую мою просьбу.

– О чем именно речь? – процедила Телла сквозь зубы.

Закончив приглаживать ей волосы своими длинными пальцами, Джекс снова вперил в нее взгляд. Раньше она назвала бы его глаза серебристо-голубыми, но теперь они просто сияли серебром, мерцая от удовольствия, растущего по мере того, как усиливался ее ужас.

– Мне требуется не просто настоящее имя Легенды, но он сам, во плоти. Я хочу, чтобы ты выиграла игру, а затем отдала его мне в руки.

Прежде чем Телла успела отреагировать, снова зазвучала музыка, и бальный зал пришел в движение. Никогда в жизни ей не доводилось присутствовать при таком количестве намеренно громких перешептываний, кое-как скрытых за искусственными улыбками – это гости притворялись, что нисколько не шокированы демонстраций «чувств» Джекса и Теллы.

Телла ощутила, что ей еще сильнее скрутило внутренности.

Данте стоял, небрежно опершись локтем о толстую металлическую перекладину у входа в клетку, и казался невозмутимым, но крепко сжатые в тонкую линию губы, на которых застыла саркастическая усмешка, и пристальный взгляд говорили, что он далеко не спокоен. На самом деле он просто кипел от ярости.