Легендо

Тем не менее она не могла полностью отвергнуть эту идею, потому что, как бы больно ей впоследствии ни было, и как бы глупо это ни выглядело, в глубине души все равно хотела, чтобы это оказалось правдой, хотела верить, что что-то внутри нее горело достаточно ярко, чтобы привлечь вечно ускользающее внимание Легендо.

При этой мысли вялое сердце Теллы екнуло. Она подумала, что Данте тоже ощутил этот толчок, ведь он до сих пор держал пальцы на ее пульсе. Его глаза засияли ярче, чем улыбка, возможно, потому, что он также чувствовал, как она начинает поддаваться ему и исполняемой им роли.

– Хотела бы я тебе верить! – Она сказала это как бы в шутку, отклоняясь назад и заставляя его убрать руку.

Стоило Телле потянуться к дверной ручке, как Данте схватил ее за запястье и привлек обратно к себе. В этом жесте сквозили нотки отчаяния.

– Что, если я открою тебе истинную причину нынешней игры? Тогда ты поверишь, что я хочу тебе помочь?

– Данте, я никогда не верю ничему, что ты говоришь.

– Но ты хорошо запомнишь мои слова, чтобы впоследствии повторить их. – Молчание Теллы он воспринял как приглашение продолжить. – Известно ли тебе, как Легендо получил свою магию?

– Я привыкла считать, что это произошло из-за желания – того самого единственного неосуществимого желания, которое влечет нас сильнее всех благ мира, – отозвалась Телла с ноткой недоверия в голосе.

Хотя Скарлетт использовала как раз такое желание, чтобы вернуть Теллу к жизни в прошлой игре, в глубине души Телла всегда сомневалась, что эпическая магия Легендо проистекает из такого простого источника.

– Желание действительно исполняется, – сказал Данте, – но каждому желанию нужна питающая его магия. А Легендо требовалась особенно могущественная магия.

– Где же он ее нашел?

– В далекой стране. Если Легендо чего-то хочет, то готов отправиться за этим хоть на край света.

Данте вещал подчеркнуто театральным голосом, будто рассказывал мифическую историю ребенку, однако удерживающие запястье Теллы пальцы становились все горячее. Он продолжал говорить тем же беззаботным тоном, но каждое слово казалось исполненным особого значения.