Лебединое озеро Ихтиандра

 — Мы с ним так обмениваемся информацией. Как шпионы, ха-ха.

— Но как ты сюда попал? — не успокаивалась я.

Поповкин сдвинул брови.

— Мы узнали, что Софья принимает всех, я просто вошел в дом и остался, начал изучать здешние порядки.

— И выяснил сущую ерунду, — подчеркнула я. — Спонсоры могли спокойно давать Софье деньги, она их тратит на благое дело."

"— Со спонсорами непросто, — уточнил Николай Ефимович, — приют переживал разные времени. Трудно уговорить людей, в особенности богатых, расстаться с деньгами.

В советские годы нельзя было содержать частное убежище для сирых и убогих. Но вот парадокс: как раз в те времена у Мурмуль не было финансовых проблем. Она прятала в своем доме женщин, убежавших от жестоких родственников; подростков, удравших от родителей — алкоголиков или насильников; стариков, которых «добрые» внуки вытолкали на улицу. В коммунистические времена было так: если человек совершал нечто, запрещенное режимом, около него частенько появлялись люди, которые считали подобный поступок актом гражданского неповиновения. И, по мере сил, пытались поддержать диссидента. Софье давали деньги, одежду, еду. Приют процветал. Но после перестройки стало хуже, общественное мнение в отношении бомжей изменилось, их перестали жалеть, считать жертвами. Для Сони наступила ну очень тяжелая пора, которая продолжалась не один год. Приют окончательно захирел. Представляю, сколько негативных эмоций испытала Софья. Ее предки несколько веков занимались благотворительностью, а она, можно сказать, похоронила завещанное ей дело. Соня не хотела понять простой вещи: ее прадеды были удачливыми коммерсантами, они содержали убежище на свои доходы, а родители Сонечки распродали фамильные ценности, дочери практически ничего не досталось. Из Эдика бизнесмен аховый. Он хороший сын, но и все. Софья выпрашивала средства у людей, и в конце концов ей пришлось бы закрыть приют. Для Мурмуль это трагедия. Но некоторое время назад у приюта появились анонимные благодетели, они дают неплохие средства. Мурмуль воспряла духом, а убежище снова заработало в полную мощь. Дело предков не погибло. Ты, я думаю, уже поняла, что для Сони слова «дело предков» не пустой звук, а смысл жизни. Так зачем ты тут?

Я округлила глаза.

— Инвалидная коляска! Ну та, которую мне дали!

Поповкин удивился.

— И чего?

— Знаешь, сколько она стоит? — прищурилась я. — Почти двести тысяч евро.

— Врешь! — выпалил собеседник.