Лазоревый грех

Валентинов день сильно переменил Купидона по сравнению с тем, чем он был когда-то. А был он не пухлым бесполым херувимом, а богом, богом любви.

Я знала, кто позировал для Купидона, потому что ни у кого больше нет таких золотых волос, таких длинных, безупречных линий тела. У меня были воспоминания, как Ашер выглядел раньше, но я никогда этого не видела — своими глазами. Я подошла к картине, как цветок, которого притягивает солнце. Неудержимое стремление.

Ашер лежал на боку, рука завернута на живот, другая вытянута вперед, расслабленная во сне.

Кожа сияла в свете свечи золотом и была лишь чуть светлее пены волос, обрамлявших лицо и плечи.

Он был обнажен, но это слово не передает впечатления. Свет от пламени свечи покрыл теплым сиянием всю его кожу от широких плеч до изгиба стоп, будто ангел коснулся этой кожи, оставив свой нежный отпечаток. Полоска темно-золотых, почти рыжеватых волос бежала по краю живота и уходила линией вниз. Изгиб бедер — это были несколько дюймов такой совершенной кожи, подобной которой я не видела никогда.

Она уводила глаза ниже, к длинным ногам.

Памятью Жан-Клода я знала, каково ощущение этой кожи под пальцами. Я помнила споры, чьи бедра самые мягкие, самые лучшие. Белль Морт говорила, что линии тел их обоих так близки к совершенству, насколько это вообще возможно. Жан-Клод всегда считал, что Ашер красивее, а Ашер думал так же про Жан-Клода.

Художник написал у спящей фигуры два крыла, и они были прорисованы так тщательно, что казалось, их можно потрогать.

Они были огромны и напоминали ренессансные картины с ангелами. На этом золотом теле они казались неуместными."

"Психея заглядывала через край крыла, и оно закрывало ей тело до пояса, но виднелось плечо, бок до первого изгиба бедер, но остальное было закрыто Купидоном. Я смотрела на картину, хмуря брови. Я знала это плечо, знала линию этого тела, пусть и скудно освещенного свечой. Я ожидала, что Психеей будет Белль Морт, но ошиблась.

Сквозь длинные черные кудри, не столько скрывавшие фигуру, сколько украшавшие ее, проглядывало лицо Жан-Клода и его глаза.

Секунду я еще убеждалась в этом, поскольку его красота здесь была тоньше обычной, но потом я сообразила, что он использовал косметику — в том варианте ее, который использовался несколько веков назад. Линии лица его смягчились, губы более полные. Но глаза, его глаза не изменились в черном кружеве ресниц, сохранили тот же полночно-синий цвет.