Лазоревый грех

Ты такое уже видела.

Я опустила голову, глядя на золоченый кран.

— Я взяла месяц отпуска, Зебровски. Думала, что мне нужно отдохнуть. Так, наверное, и было, но месяца, кажется, оказалось мало.

— О чем ты?"

"Я посмотрела в зеркало. Лицо у меня было белое, как у привидения, глаза выделялись черными дырами. От остатков туши они казались больше, выразительней и более потерянными, чем должны были быть. Я хотела сказать вот что: «Не знаю, хочу ли и дальше этим заниматься», — но сказала совсем другое.

— Я знала, что в спальне вид будет неприятный, но здесь еще хуже.

Он кивнул.

Я было попыталась вдохнуть поглубже, но вспомнила вовремя про запах и вдохнула очень неглубоко, что было почти так же утешительно для души, но гораздо безопаснее для желудка.

— Ладно, я выдержу, — сказала я.

Он не стал спорить, потому что Зебровски почти всегда обращается со мной согласно кодексу своих парней. Если парень говорит, что с ним все в порядке, ты не споришь, даже если не веришь. Единственное исключение — когда на карту поставлены жизни, только тогда этот кодекс можно нарушать.

Я выпрямилась, все еще цепляясь мертвой хваткой за умывальник. Проморгавшись перед зеркалом, я вернулась в дальнюю ванную. Смогла вернуться. Должна была вернуться. Должна была смочь увидеть, что там, и подумать об этом логически. Да, такого от себя требовать было ужасно, я это признала. Признала, что видеть находящееся там — это может разрушить личность. Признала и пошла.

Я встала в дверях. Зебровски пошел со мной, встал рядом. В дверях, правда, не было места, чтобы стоять вдвоем.

Я оглядела помещение, стены, покрытые кровью и мясом.

— Сколько человек здесь убили?

— А что?

— Не темни, Зебровски, у меня нет на это сегодня терпения.

— А что? — спросил он снова, и на этот раз несколько агрессивно.

Я глянула на него:

— У тебя проблемы?

Он не стал показывать на следы бойни. Секунду-другую я думала, что он мне сейчас скажет заниматься своим делом, но он сказал другое:

— Если бы Дольф спросил «А что?», ты бы ему ответила и не стала спорить.

Я вздохнула:

— Что, тяжело тебе в сапогах Дольфа?

— Нет, но я чертовски устал повторять все по два раза, зная, что Дольфа все с первого раза понимали.

Глядя на него, я почувствовала, как по моему лицу ползет улыбка.

— Ну, я-то и Дольфа заставляла повторять.

Он улыбнулся:

— Ладно, ты — может быть, но ты же всегда умеешь быть жуткой занозой.

— Талант, — согласилась я.