Лагерь обреченных

 – Помню, мы, пацанами, в поисках этих самых закладок все окрестные леса прошарили. Веришь, даже намека на вскрытые тайники не нашли."

"– Это ничего не значит, – уверенно заявил я. – Вы не нашли, он нашел, принес нож домой и стал тренироваться в его метании. Чего зря оружию валяться? Есть нож – бросай его в цель, авось пригодится. И нож, и умение его метать – это заготовка впрок. Это трехлитровая банка и крышка от нее. Теперь – к делам минувших дней. Учитель спускается в туалет и видит труп в луже крови.

Они с интересом посмотрели на меня, мол, давай, давай дальше! Труп – чьих рук дело?

Ответ на этот вопрос я продумал еще в автобусе.

– Прокурор района Михаила Антонова освободил, так что будем считать его к убийству Сыча непричастным. Тесть он мне или не тесть, Сыча мог и Дегтярев убить, он тоже в это время в туалет спускался, а заходил ли туда Антонов – неизвестно. Инга Суркова – свидетель ненадежный.

– Тему с Сурковой закрыли, – Гордеев вновь посмотрел на часы, – а то ты сейчас на нее ушат помоев выльешь, чтобы ее значение как свидетеля принизить.

– Учитель спускается в туалет, видит труп и рисует на зеркале руну. Времени у него нет, он действует автоматически. Руна «Смерть» – это два движения по стеклу. Раз-два – фигня с лапками готова. Крест тоже можно нарисовать двумя движениями, но крест – это символ непонятно чего. – Я встал, прошелся по кабинету. – Математический знак «плюс» – это тоже крест. Крест без контекста – это не символ, а две перекрещивающиеся черточки.

– Время, Андрей, – напомнил Гордеев.

Я вернулся за стол.

– Вспомним первое сентября: в ДК на втором этаже празднуют открытие Вечного огня ветераны. Мужики они в возрасте, почки уже не те: выпил рюмку, и через пять минут в туалет надо бежать. У Седова в запасе минута-две, не больше.