Ладога

Беляна запрокинула голову, обняла руками за шею, откликнулась на жесткий поцелуй. Застонала, прижимаясь ко мне гибким телом. Твердые полукружья грудей мягко скользнули по моей одежде, легкие руки спустились на спину. Захотелось взять ее прямо здесь, сейчас, и ведь знал, что не отринет, примет как должное, только не было тяги в душе, а лишь животная мужская сила, требующая удовлетворения. Я оторвался от нежных губ, резко оттолкнул Беляну. Она упала на разбросанные по песку камни, заплакала, закрыв лицо руками.

Белые птицы почему-то всполошились, поднялись с воды, закликали громкими стонами. Я отвернулся от рыдающей девушки и стал смотреть на море. Одно было в нем хорошо – неизменное спокойствие. Наверное, коли сесть на береговой камень и долго-долго смотреть на прибегающие издалека волны, наполнишься таким покоем, что и сам станешь камнем береговым…

– Почему ты винишь меня? – раздался сзади жалобный голос.

Почему? Откуда я знал – почему. Да и не ее я винил – себя.

За то, что не остановил, не сумел, не нашел… За все, чем жил раньше… И за любовь свою проклятую, что заставила выжить и глядеть каждую ночь в лица зовущих друзей…

– Люблю я тебя, – продолжала плакать Беляна. – И всегда любила, а Чужака… Казалось мне, так он силен, что прикоснусь к его силе и сама непобедимой стану… А знаешь, как хотелось этого, после рабской жизни?

Я не знал. Не был рабом да и не буду, наверное.

– Послушай, – умоляла она.

 – Ну хоть повернись ко мне! Не стой истуканом… В глаза мне посмотри! Я ведь как Василису увидела, за тебя испугалась, что не посмотришь больше в мою сторону… Посмотри… Не лгу я…

Зачем? Я и без того знал – не лжет. Но все-таки повернулся. Она обрадованно подняла на меня мокрое от слез лицо и вдруг, словно свой приговор увидела, забилась лбом о камни:

– Ну прости ты меня, что не умерла вовремя! Прости-и-и…

Я поднял ее с камней, вытер ладонью кровь со лба:

– Хватит.

Не виновата ты ни в чем. И прощать тебя не за что. Хочешь, иди со мной – не гоню ведь.

Губы ее дрожали, но все же сдержала всхлип, испуганно кивнула. Трясло ее, словно в лихорадке. Я набросил на тонкие плечи длинный охабень – пускай согреется – и присел, размышляя, куда податься. Хотелось туда, где людей поменьше и чтоб не знал никто. Хорошо бы, вообще одному жить, да жаль, человек не волк – в одиночку суровую зиму не выдюжит.