Крючок для пираньи

— А потому и уставился… — сказал Мазур и с видом человека, с маху кинувшегося в холодную воду, продолжал: — Катя, можно вам сказать жуткую вещь?

— Ну, вообще-то… Если не особенно жуткую…

— Не особенно, — сказал он веско. — У меня тут есть коньяк. Настоящий. И цельная коробка конфет. Если бы вы со мной согласились выпить по рюмочке, я бы себя чувствовал на седьмом небе. Но если я вас компрометирую своим появлением или шокирую своим предложением, пошлите честно на все буквы…

Она чуточку покраснела:

— Ну зачем же — на все буквы… Садизм какой.

Да и музею пора закрываться. Сейчас схожу, отправлю домой Семеновну, запру дверь…

Все это было произнесено естественно и просто — ни жеманства, ни циничного подтекста типа «а-вы-знаете-и-мы-видали-виды»… Глядя ей вслед, Мазур ощутил даже нечто напоминавшее мимолетный сердечный укол — так с ней было легко. Вспомнил о коробочке с таблетками в кармане и обругал себя скотиной.

Слышно было, как на первом этаже Катя говорит со старушкой — столь же естественно и просто.

Мазур свернул направо, в зальчик, уставился на витрину. Было немного стыдно — и за себя, и вообще за жизнь на грешной земле.

Внизу погас свет, простучали Катины каблучки.

— Интересная реликвия, — сказала она, останавливаясь рядом с Мазуром. — Это тетрадь гостей с Тиксонской радиостанции. Слышали?

— Слышал, — сказал он. — Не такие уж мы темные в Питере, а радиостанция ваша действительно знаменитая… Это что, и есть роспись Нансена?

— Ага. Есть еще автографы Визе и Вилькицкого[7], только нужно достать из витрины, переворачивать страницы…

— Что до Вилькицкого, меня эта загадка века волновала всю жизнь, — сказал Мазур.

 — В толк не возьму, почему не переименовали пролив Вилькицкого, ежели он эмигрировал в двадцатом… Может, руки не дошли до Севера? Тайна сия велика есть…

— А это и есть Дорофеев.

— Авантажен… — признал Мазур.

Легендарный купец Дорофеев, бородатый, широкоплечий, смотрел соколом, прочно сидя на стуле, положив руки на колени. На его сюртуке красовался орден — определенно «Святая Анна» третьей степени — и несколько медалей, которые Мазур опознать не смог, потому что они не попали в фокус.

Рядом стояла довольно красивая женщина, положив руку на плечо Дорофееву. Такая именно композиция не имела никакого отношения к крутым нравам купцов-самодуров — просто так и принято было запечатлеваться на фотографиях в старые времена, чтобы муж сидел (видимо, в знак того, что он и есть глава семьи), а супружница непременно стояла.