Крючок для пираньи

Нет, даже не задержал взгляда, не встрепенулся, пялился в другую сторону, где поддавшая особа с выбившимися из-под маски светлыми волосами, непринужденно поставив ногу на высокий табурет, поправляла чулок, одновременно пытаясь сохранить равновесие. Зрелище для гетеросексуального мужика было крайне завлекательное, а охранник, судя по реакции, к сексуальным меньшинствам не принадлежал. Быть может, уточнил для себя Мазур, не имел и отношения к посвященному в здешние игры меньшинству — все время здесь они имели дело с профессионалами, чье присутствие легко угадывалось.

Однако ему давно уже пришло в голову, что полоса везения тут очень короткая. Подобное шествие поневоле привлекает внимание, скорее рано, чем поздно кто-нибудь опознает или женщин, или собственного, влекомого в неизвестность сообщника (по костюму хотя бы), начнется панихида с танцами…

— Прятаться надо, майор, — сказал он.

— Хорошая идея… — задумчиво одобрил Кацуба. — Куда бы только заховаться… Стоп!

Мазур послушно остановился.

— Подержи пока, — Кацуба выпустил руку пленника, воровато оглянулся.

Мазур понял, что привлекло его внимание: хорошо одетый толстячок с повисшей на плече, как шутовской аксельбант, синей бумажной спиралькой, в сбившейся на сторону черной полумаске. Толстяк пытался, в подражание Александру Филипповичу Македонскому (или это о Цезаре речь шла в старом анекдоте?), совершить сразу три дела: не упасть, отпереть дверь своей каюты и удержать при этом две бутылки дарового шампанского.

Кацуба в момент завязал с ним контакт — подошел, похлопал по плечу, что-то предложил с выразительными жестами. Воспрянувший духом толстяк отдал ему ключ и покачивался рядом, намертво уцапав пухлыми пальцами горлышки бутылок.

Они вошли в каюту вдвоем — а пару секунд спустя вышел один Кацуба, приглашающе махнул рукой:

— В темпе!

Мазур сделал усилие и прямо-таки забросил пленного в дверь, в темноту, словно мешок картошки.

— Порядок, один обитает…

Вошли дамы. И сразу же усмотрели толстяка, пострадавшего из-за пьяной доверчивости к человечеству, — он лежал наискосок, на дороге, причем похрапывал.

— Ну и манеры… — покачала головой Даша.

— Я ж ласково, — сказал Кацуба.